Читать книгу 📗 "Когда Фемида безмолвствует - Ковалевский Александр"
— Пистолет Макарова состоит из семи основных частей… — нудно начал инспектор боевой подготовки. Все сделали вид, что записывают. Зоины же мысли были очень далеки от этих, несомненно важных, частей. Она думала о Сергее.
На Восточный вокзал поезд прибыл без опоздания, но цветов и оваций в честь прибытия Резака из мест заключения не было. Отцу-алкоголику он не нужен, школьные друзья давно от него отвернулись, а Андрей, сосед по площадке (единственный, кому он сообщил о своем освобождении), и не друг, и не враг, а так… Да и не нужны Резаку все эти помпезные встречи. Он по жизни волк-одиночка, и чтобы насладиться воздухом свободы, свидетели ему не нужны.
Родной Слобожанск встретил промозглым ветром и снегом с дождем. Николай зябко поежился, воровато, по лагерной привычке, оглянулся, поплотнее натянул кепку, поднял куцый воротник потертой куртки из кожзаменителя и засеменил на ближайшую стоянку такси. Из всего багажа на его плече болталась старая спортивная сумка, в которой легко разместился весь нехитрый скарб бывшего зэка. Накопленного заработка за несколько лет работы в лагерной столярке хватит разве что пару раз прокатиться на такси да приодеться немного, но Резак был уверен, что его золотые вершины еще впереди. Будет у него и «шестисотый мерс», и личный бассейн, а пока он только получил необходимую для этого подготовку: родина научила его искусству убивать, а зона — выживать в любых условиях…
Таксист, презрительно глянув на подозрительного пассажира, согласился везти только после того, как часть суммы тот заплатил вперед. Затрапезный вид клиента не внушал ему никакого доверия. Николай не брился уже двое суток и в своей задрипанной куртке, потертых джинсах и стоптанных ботинках менее всего походил на человека, привыкшего разъезжать на такси.
Ехать было далеко, почти через весь город, и всю дорогу Николай, не обронив ни звука, изумленно рассматривал запрудившие улицы шикарные автомобили явно не отечественного производства. В его время иномарки были еще в диковинку. Жадно вглядываясь в огромные рекламные щиты, в сверкающие витрины супермаркетов, бутиков, ресторанов, баров и казино, он чувствовал себя «совком», впервые побывавшим за границей. «Да, многое в жизни изменилось, пока я хлебал лагерную баланду», — отметил он, надеясь, что судьба еще даст ему шанс наверстать упущенное.
Годы, проведенные за колючей проволокой, конечно, уже не вернешь, но Резак с оптимизмом смотрел в завтрашний день. Одиннадцать лет он провел в глухом отчуждении, подвергая свое тело и дух ежедневным изнурительным тренировкам, за что получил кличку Монах, и теперь был намерен жить в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывая.
Многим в зоне не нравился замкнутый характер Монаха, но связываться со своенравным «афганцем» было себе дороже. Бывший старший сержант разведроты ВДВ умел постоять за себя, да и его статья за убийство вызывала невольное уважение. Убийц в зоне было не так уж и много. Сам же Резак был убежден, что мотает срок незаслуженно. «В Афганистане я тоже убивал и получал за это медали, а здесь судья даже слушать не стала о моих боевых заслугах, разве это справедливо? — возмущался он. — Ведь предлагал адвокат сделать мне, как воину-инаернационалисту, снисхождение, вполне можно было бы обойтись превышением необходимой обороны, типа защищался, никто ведь драку не видел, так нет же, влепила, сука, за какого-то араба на всю катушку! Ее бы на недельку к душманам, чтоб своими глазами увидела, что творили арабские наемники с нашими пленными, сразу бы поняла, что я невиновен. Ну, погорячился немного, так пьяный же был, не ведал, что творил. В состоянии аффекта, значит…»
Несколько раз Николай подавал на апелляцию — бесполезно. Перегрыз себе вены в знак протеста — тюремный врач не дал ему издохнуть. Пробовал вешаться — вынули из петли, когда он уже начал общаться с Всевышним. Увидев свет в конце черного, как бездна, тоннеля, Резак смирился с судьбой и стал терпеливо ждать окончания срока.
С годами кличка приросла, словно вторая кожа. Он действительно жил в лагере как монах: истязал себя физическими упражнениями (тысяча отжиманий в день были для него легкой разминкой), в любой мороз обливался ледяной водой и ни разу не заболел, «петухами» брезговал, не чифирил, а все свободное время совершенствовал свое боевое искусство. При росте метр семьдесят шесть он весил всего шестьдесят килограммов. Со стороны поглядеть: скелет, обтянутый кожей, и все, мышц почти нет, сплошные жилы, но каждый лагерный зэк знал, чего стоит Монах в рукопашной схватке.
В прошлом году паханом в зону пришел Игнат Слонченко — вор в законе по кличке Слон. Еще в СИЗО он был наслышан о необычном зэке, с которым якобы никто не мог совладать. Проведший за решеткой половину из своих пятидесяти лет, Слон уважал достойных противников, но только тех, кто был равным ему по масти. Монах же для него был никто и звать его — никак, поэтому ему положено пастись в общем стаде мужиков, а не бродить самому по себе. Непорядок, подумал Слон, решив с первых же дней своего пребывания в колонии разобраться с этим Монахом. Он даже мысли не допускал, что кто-то посмеет пойти против его воровского авторитета, и пообещал блатным, что лично сделает из Монаха «монашку», если тот вдруг вздумает качать свои права. Все знали, что свято чтивший воровские законы Слон обладает чрезвычайно упрямым нравом и крайне жесток на расправу, поэтому позорная участь Монаха пополнить ряды «опущенных» ни у кого не вызывала сомнения.
Слон, сидевший в окружении свиты возле окна, встретил вошедшего в барак Резака тяжелым, парализующим волю взглядом. В ста случаях из ста испытуемый терялся, что и решало его дальнейшую судьбу, но сейчас, похоже, наступил сто первый случай: Монах взгляд выдержал, и Слону даже показалось, что тот чуть ухмыльнулся. Нутром ощутив, что вошедший читает его мысли, вор в законе почувствовал необъяснимый страх перед ним и отчетливо осознал, что щуплый зэк убьет, не раздумывая, любого, кто посмеет учинить над ним насилие.
Но авторитет потому и становится авторитетом, что умеет вывернуться, не роняя достоинства, из самых щекотливых ситуаций. Растерянности в глазах Слона никто, кроме Монаха, не заметил. Замешательство длилось не более секунды, и Слон интуитивно принял единственно верное для себя решение: он приказал челяди выйти вон и остался с Монахом один на один. О чем у них шел разговор, продолжавшийся целый час, неизвестно, расспрашивать же их никто не посмел.
А через полгода объявили о предстоящей амнистии. Начальник исправительно-трудовой колонии строгого режима подполковник внутренней службы Замуддинов очень удивился, когда за осужденного по статье за умышленное убийство Николая Резака вдруг пришел просить сам пахан зоны. Просьбу Слона пришлось уважить, тем более что она была подкреплена конкретной суммой «зеленых». Если у зэка есть деньги, да к тому же в твердой валюте, отчего бы не пойти ему навстречу?
Когда зоны давали план, получала свои премиальные и администрация лагеря. Теперь же производство было в полном упадке, столярный цех больше простаивал, чем работал, прибыли, соответственно, никакой, и только как-то еще выручало подсобное хозяйство: свиньи там, куры, кролики всякие. Ясное дело, крольчатинкой лакомилось только ближайшее окружение Замуддинова. Заключенным же позволялось лишь ухаживать за свиньями, чистить клетки кроликов и убирать во дворе куриный помет. Наряд в свинарню считался позорным, и зэки, в отместку администрации, присвоили каждой свинье кличку в честь вертухаев и с наслаждением пинали ни в чем не повинных хрюшек. Самую жирную свинью назвали Диной, и пинков на ее горемычную задницу доставалось больше всех. Когда Замуддинову доложили, что кто-то в зоне дерзко распространяет слухи, мол, Дина похожа на него как две капли воды, он поначалу изволил сильно гневаться и приказал даже провести расследование, чтобы строго наказать шутников, но, увидев хорошо читанную Дину своими глазами, поостыл. Свинья, что и говорить, была первой красавицей свинарника. Перепуганные зэки перед визитом начальника вымыли ее до блеска, и на фоне своих замызганных подруг Дина выглядела звездой Голливуда. Замуддинову хрюшка настолько понравилась, что он дал личное указание пустить ее под нож последней. В свинарнике, валяясь в грязи, ждали своей печальной участи почти два десятка особей различного пола, да на деньги, вырученные за досрочное освобождение Резака, начальник ИТК прикупил еще восемь свиноматок и двух кабанчиков, так что Дине, судя по всему, было суждено дожить до глубокой старости.
