Читать книгу 📗 "Сладкая штучка - Даффилд Кит"

Я киваю Надии:

– Может, так и сделаю. Не хотите составить компанию?

– Увы, не могу, надо просмотреть архитектурные планы будущего приюта. – Надия закрывает дверь-стеллаж. – Но вы ведь за прошедшую неделю наверняка успели с кем-нибудь подружиться, разве нет? Есть у вас хоть парочка добрых приятелей, с кем можно отведать чудесный морковный пирог?

Я вспоминаю о Линн, и мне в голову приходит одна идея.

Конечно, не следовало бы этого делать.

Не следовало бы, но я все равно сделаю.

Продуваемый всеми ветрами пляж Хэвипорта впечатляет своей не имеющей излишеств красотой. На волнах, там, где их касаются лучи холодного, как горный хрусталь, зимнего солнца, словно покачиваются россыпи бриллиантов. Длинная песчано-галечная полоса практически пустынна, если не считать парочки любителей прогуляться вдоль берега и резвящейся собаки.

Я бреду по пляжу, временами пинаю какой-нибудь камешек или крупную пустую ракушку и вдруг понимаю, что начинаю впадать в совершенно несвойственную мне сентиментальность. В воздухе витает острый запах водорослей и соленой воды. Я много лет не была на этом пляже, но узнаю этот запах, он засел где-то на задворках моего сознания.

Когда холод начинает кусать щеки, я, с трудом поднявшись на дюну, направляюсь в кафе «На берегу», которое стоит в самом дальнем конце пирса.

Пирс Хэвипорта, этот реликт ушедшей эпохи, являет собой остов, изъеденный ржавчиной, который выступает над водой, словно ожидающая своей смерти изголодавшаяся кошка. Здесь пустынно и тихо, как на пляже, практически все аттракционы и продуктовые палатки закрыты на зиму.

Не спеша иду по дощатому настилу и то и дело смотрю под ноги. Сквозь щели видно, как мелкие волны с шипением накатывают на ржавые сваи.

Кажется, я припоминаю, как в детстве вот так же подглядывала за волнами, только летом. Шла в лиловых сланцах по пирсу, с любопытством смотрела в щели между досками на водовороты подо мной и представляла, что будет, если доски вдруг разъедутся в стороны и я с тихим всплеском упаду в темную пучину.

В очередной раз подняв голову, замечаю неподалеку любопытную скособоченную фигуру, ну или некий прислонившийся к перилам объект. Застекленный шкафчик, высотой с голову или две, установлен на металлический корпус, весь во вмятинах от бесчисленных ударов, и укрыт чем-то вроде деревянной беседки. Внутри застекленного шкафчика находится верхняя часть одетого манекена, а на фасаде надпись: «Что скажет бабуля? Ответ ждет вас».

Замедляю шаг и останавливаюсь. Это один из допотопных гадательных автоматов. Устроены они просто: вы опускаете в щель монету, и прорицатель или ясновидящая, сидящая в шкафу, раскрывает вам ваше будущее.

Подхожу ближе, приглядываюсь к манекену: это Бабуля – и тут же скисаю. Лучшие деньки Бабули явно остались в далеком прошлом: один ее глаз закатился, веко второго опущено, будто она пребывает в каком-то немом экстазе, а потрескавшийся рот чуть приоткрыт; удерживающие нижнюю челюсть болты намертво схвачены слоем сырой, превратившейся в грязь пыли.

Пристальнее вглядываюсь в это лицо, и у меня сводит живот.

Кажется, я ее помню.

Может, мы с Линн приходили сюда?

Подначивали друг друга скормить гадательному автомату свои монетки, чтобы оживить эту старую леди?

По ощущениям вполне похоже на правду. На то, что так и было на самом деле. Но когда я представляю, как стою здесь и, приподнимаясь на цыпочки, пытаюсь заглянуть в этот гадательный автомат, в моих воспоминаниях я одна, Линн рядом со мной нет.

На табличке надпись жирными буквами: «ВСЕГО 50 ПЕНСОВ. ЕСЛИ ХВАТИТ ДУХУ!»

Вставляю монету в щель, подталкиваю, слышу, как она, постукивая о нутро автомата, падает вниз… И снова наступает тишина, как ничего и не было.

Две секунды. Пять.

А потом: клац-дзынь-клац-клац.

Автомат оживает.

Откуда-то из его глубины начинает звучать простенький, похожий на цирковой марш или что-то вроде того мотивчик. Челюсть Бабули с тихим щелчком отваливается. Ее голова дергается сначала влево, потом вправо. Музыка звучит все громче, пока наконец Бабуля не поворачивается в мою сторону и не шамкает потрескавшимися губами.

Но звуки, которые издает Бабуля, не похожи на человеческую речь. Они какие-то гнусавые и мяукающие, как у жалобно хныкающего младенца.

Нет, этот автомат явно работает неправильно.

Внезапно скулеж и мяуканье сменяет серия отрывистых гласных звуков, Бабуля выдает их, как пулеметную очередь:

– А-а-а-а-а… а-а… а-а-а…

– Что с вами не так, леди? – вопрошаю я.

– А-а-а-а… э-э-э… а-у… э-э-э…

Аккуратно стукаю Бабулю кулаком, надеясь таким образом привести ее в чувство, но она продолжает, заикаясь, тарахтеть дальше. А когда она, глядя в мою сторону, открывает и закрывает рот, как подыхающая рыба, я чувствую, что у меня почему-то напрягаются икры.

Что-то медленно появляется у Бабули изо рта. Что-то темное и блестящее. Это жутко и в то же время омерзительно, но я, будто загипнотизированная, не могу оторвать от Бабули глаз. Между ее желтыми зубами, словно язык, выползает на свет толстая полоска кожи. Толстый черный язык.

– Он не работает, мисс.

Я прижимаю кулак к груди, от шока даже в ушах зазвенело. Рядом со мной возникает девочка лет десяти и тычет пальцем в автомат.

– Что? – спрашиваю я сдавленным голосом, но достаточно громко, чтобы перекрыть издаваемую автоматом скачкообразную музычку.

– Она больше не разговаривает. Сломалась.

Снова смотрю на Бабулю, она теперь окончательно умолкла и смотрит на меня в ответ с открытым, как будто от ужаса, ртом. И изо рта у нее ничего не свисает.

Того кожаного языка никогда и не было.

Это все плод ее больного воображения, Диана.

– Эта Бабуля проглотила мои последние пятьдесят пенсов, – мрачно говорю я. – Как думаешь, она мне их вернет?

Девочка качает головой:

– Не-а.

Я, прищурившись, смотрю за стекло на Бабулю и тихо, с неприязнью бормочу:

– Старая ты ведьма. Ты задолжала мне предсказание.

Бабуля таращит на меня свои косые глаза, и я почти наяву слышу, как из ее длинного крашеного горла вырывается низкий скрипучий голос:

Я приду к тебе ночью, девочка. Приду, когда в том доме будет темно, хоть глаз выколи. Приду и засуну пальцы в твой маленький влажный ротик.

– Она сломалась. Стоит такая с тех пор как Ли Мейсон пнул ее позапрошлым летом, мисс, – деловито информирует меня девочка. – Так что вы не услышите, как она говорит.

Я сую руки в карманы.

– Что ж, может, оно и к лучшему.

Девочка уходит, напевая под нос какую-то песенку, а я смотрю ей вслед и представляю маленькую Беккет примерно в том же возрасте, вижу, как она громко топает по пирсу в лиловых сланцах и на ходу размахивает ведерком. Поворачивает к перилам – ее привлекла чайка с чипсом в клюве.

Я же иду в конец пирса к кафе «На берегу».

– Привет. Можно один флэт уайт [12], пожалуйста.

Женщина за стойкой вытирает руки о фартук и подходит к кассе. Еле сдерживаюсь, чтобы не попросить, чтобы молоко было овсяным. Но эти лондонцы, они такие… В общем, я не хочу, чтобы ко мне относились как к столичной штучке.

– Конечно, – говорит женщина и, легко прикасаясь к сенсорному экрану, вводит мой заказ. – Что-нибудь еще?

Быстро сканирую выставленные в застекленной витрине глазированные и посыпанные сахарной пудрой пирожные и печенье. А потом вспоминаю совет, что дала мне Надия.

– Ах да, конечно, еще кусочек морковного пирога, пожалуйста. Слышала, он у вас убийственно вкусный.

Женщина улыбается:

– И не ослышались. – Она отклоняется чуть назад и обращается к девушке, которая протирает стойку у нее за спиной: – Эмс, будь добра, один флэт уайт.

Я быстро осматриваюсь.

Учитывая, насколько пустынным был пирс, в кафе на удивление многолюдно, а после тишины на побережье гул голосов посетителей создает особенно теплую и уютную атмосферу.