Читать книгу 📗 "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ) - Рассказов Алексей"
Игорь лишь молча кивнул, снова уткнувшись взглядом в бурлящее поселение. Его аналитический ум, несмотря на первоначальный шок, уже автоматически, как мощный компьютер, работал, раскладывая этот кажущийся хаос на понятные структуры и системы. Он видел не монолит. Он видел сложное, пестрое, конфликтное лоскутное одеяло, сшитое грубыми нитками из разных культур и интересов.
Прямо у воды, вокруг самых крупных причалов для морских ладей, стояли крепкие, хоть и срубленные из бревен, добротные дома. Там сновали в основном варяги – рослые, широкоплечие, светловолосые, с обязательным оружием на виду – секирами на плечах, мечами на поясах. Их квартал. Их форпост. Дружина.
Чуть дальше, вдоль извилистых, утоптанных тысячами ног тропинок, теснились, лепились друг к другу десятки, если не сотни, приземистых курных изб-полуземлянок, наполовину вросших в землю. Их низкие, закопченные крыши, поросшие бурой травой и мхом, почти сливались с почвой, делая их похожими на гигантские грибы-дождевики. Это были славянские «концы», слободы. И даже отсюда, с реки, было видно, что они разные, неоднородные. У одних избы были побольше, дворы огорожены частоколом попроще, у других – беднее, меньше, убожее.
— Видишь тот мыс, что в реку вдается, будто палец? — Хергрир указал рукой на восточный край поселения, где мощная стена частокола уходила прямо в воду. — Там свои законы. Живут кривичи. Старейшина у них – Добрыня. Хитрый, как лис, и зубов у него не меньше. А там, — он махнул рукой в сторону противоположной возвышенности, где дым стелился особенно густо, — словене. Их старейшина, Вышата, мнит себя чуть ли не князем над всеми нами. Думает, его род самый древний и самый знатный.
Ладья с глухим, влажным стуком приткнулась к скрипящему бревенчатому настилу главной пристани. Хергрир первым, легко, как юноша, спрыгнул на берег, его люди, привычной толпой, потянулись за ним. Игорь последовал за ними, чувствуя, как под ногами упруго и нестабильно подрагивают скользкие от воды и грязи плахи. Земля. Твердая земля после долгих дней на воде. Но это не была знакомая земля. Это был новый, враждебный мир.
К ним уже подходили люди. Не случайная толпа зевак, а несколько мужчин, чья осанка и взгляды выдавали в них людей положения. Один, одетый небогато, но чисто и опрятно, с окладистой, тщательно расчесанной седой бородой и умными, быстрыми, все видящими глазами, кивнул Хергриру с легкой, почти незаметной улыбкой.
— С возвращением, конунг. Путь был удачным? Река не подкинула сюрпризов?
— Бывало и лучше, Лука, бывало и хуже, — отозвался Хергрир, но в его тоне не было фамильярности. Сквозь привычную суровость пробивалось уважительное, равноправное отношение. — Привез меха, бобровых да куних, немного воска. И… кое-что еще, поди, поинтереснее. — Он коротко бросил взгляд на Игоря, стоящего в двух шагах.
Лука, в свою очередь, окинул Игоря беглым, но на удивление цепким, сканирующим взглядом, мгновенно зафиксировав и нелепый оранжевый комбинезон, и усталое, но сосредоточенное лицо, и осанку человека, не привыкшего опускать голову. В его глазах не было ни тени удивления, ни капли суеверного страха. Лишь спокойная, деловая констатация факта: «новый, неизвестный элемент в сложном уравнении».
— Вижу, — произнес Лука нейтрально. — Поди, не простой гость? Не зверь лесной и не раб.
— Назовем его… ведающим странником, — сказал Хергрир, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая усмешка, понятная только им двоим. — Он найдет свое место. Или его найдут.
— Места тут у всех хватает, — философски, с расстановкой заметил Лука, поглаживая бороду. — Если знать, где искать. И кого спрашивать. Вышата, к слову, будет рад тебя видеть. Уже спрашивал о твоем возвращении.
— Вышата всегда чего-то хочет, — парировал Хергрир, и между двумя мужчинами пробежала незримая, но хорошо ощутимая искра взаимопонимания и скрытой игры. Они были опытными игроками за одним большим столом, но с абсолютно разными картами на руках и своими целями.
Игорь стоял немного в стороне, стараясь дышать ровно и впитывая эту сцену, как губка. Становилось ясно: Хергрира здесь уважали. Но не боялись слепо. Он был одним из сильных – может, даже одним из самых сильных. Но не первым. Не единственным. Здесь была своя сложная, многоуровневая иерархия, свои центры влияния и силы. Варяжская дружина во главе с Хергриром. Славянские старейшины вроде Добрыни и Вышаты. Влиятельные купцы-посредники вроде этого Луки. И где-то здесь, в тени больших домов и капищ, наверняка были и свои жрецы, свои хранители древних традиций и суеверий, свои тенистые фигуры.
Это был не город. Это был гигантский, шумный, опасный улей. И каждый в нем, от конунга до последнего раба, жалил по-своему, защищая свои интересы.
— Пойдем, — Хергрир вновь тронул Игоря за плечо, решительно выводя его из оцепенения. — Хватит глазами хлопать. Покажу, где мои люди стоят, где можно голову приклонить. А там… посмотрим, куда тебя пристроить, ведающий. Чем ты сможешь быть полезен в этом нашем Гнезде.
Они двинулись по узкой, немощеной, покрытой слоем вечной грязи улочке, петлявшей между темными, без окон, избами. Мимо них, не глядя, проходили женщины с громадными глиняными кувшинами на головах, полуголые, грязные дети гоняли скрюченной палкой деревянный обруч, какие-то бородатые мужики, сидя на завалинке, прервали свой неспешный разговор, чтобы проводить маленькую процессию Хергрира тяжелыми, оценивающими, ничего не выражающими взглядами. И везде – этот густой, непередаваемо сложный, сладковато-тошнотворный запах жизни, чужой, незнакомой, первобытной и откровенно пугающей.
Игорь шел, стараясь не отставать, и в его голове, поверх впечатлений, уже начинала складываться карта. Не карта улиц и переулков, а куда более важная – карта сил, интересов, скрытых страхов и явных амбиций. Он был здесь чужаком. Пешкой, только что введенной в игру. Но он уже понимал, усвоив горький опыт последних дней, главное: чтобы выжить в Гнезде, мало было просто быть полезным. Нужно было перестать быть пешкой. Нужно было найти свою, единственную клетку на этой гигантской, кровавой шахматной доске и начать делать собственные, обдуманные ходы. И первый, самый важный ход, от которого могла зависеть вся его будущая жизнь в этом мире, предстояло сделать прямо сейчас, в ближайшие часы.
*** ******
Хергрир пристроил Игоря в самом углу своей гридницы – большого, основательного сруба, прокопченного до черноты, служившего ему одновременно и домом, и штаб-квартирой, и арсеналом, и складом для самой ценной добычи. Воздух здесь был густым, почти вязким, насыщенным многолетними запахами древесного дыма, едкого дегтя, вареной баранины, кислого хлебного кваса и плотного, животного аромата десятков немытых за зиму мужских тел. Игорю, в знак особого расположения, выделили узкое место на полу у самой дальней стены, бросив охапку прелого, пахнущего пылью сена и потрепанную, линялую волчью шкуру, еще сохранившую острый, дикий дух леса. По местным, спартанским меркам – почти что роскошь.
На следующее утро его разбудили не привычные звуки утренней суеты, а приглушенные, но напряженные, как натянутая тетива, голоса. Гридница, обычно полупустая днем, сейчас была полна людей. Причем не только верных варягов Хергрира. Здесь были и другие – те, в чьих руках пульсировала иная, не военная власть.
Игорь, не открывая глаз, приподнялся на локте, делая вид, что еще спит, и начал наблюдать через узкие щелочки полуприкрытых век. В центре помещения, у догорающего очага, стоял Хергрир, мощными ладонями опираясь о грубо сколоченный дубовый стол, на котором виднелись глубокие зарубки – возможно, следы давних споров, разрешавшихся не только словами. Напротив него, по другую сторону стола, находились двое.
Первый – тот самый Вышата, старейшина словен, о котором с пренебрежительной усмешкой упоминал Хергрир накануне. Мужчина лет пятидесяти, но сохранивший осанку и властность, с длинной, тщательно расчесанной, как у патриарха, седой бородой и неподвижным, высеченным из камня лицом, на котором застыло выражение холодного достоинства. Он был одет в добротную, отбеленную льняную рубаху, подпоясанную узорчатым шелковым кушаком – явно заморским товаром, а на его мощной, еще не согбенной шее висела массивная, тяжелая серебряная гривна с замысловатым звериным орнаментом. Его поза, его взгляд, его каждое движение излучали уверенность, граничащую с откровенным, застарелым высокомерием.
