Читать книгу 📗 "Безумная Омега (ЛП) - Роузвуд Ленор"

Он отчаянно стонет, и этот звук вибрирует во всем его теле. Я чувствую это там, где мы соединены — пульсация наслаждения прошивает мой позвоночник молнией. Я провожу ногтями по его бокам, оставляя бледные красные полосы, и он выгибается еще сильнее, вжимаясь в каждый толчок с неистовой нуждой.

Я близок — слишком близок — но отказываюсь кончать, пока он не разрядится снова. Я снова припадаю к нему, упираясь одной рукой рядом с его головой, а другой тянусь вниз, чтобы обхватить его член. Он пульсирует в моей ладони, горячий и влажный, и я подстраиваю движения руки под всё более неритмичные толчки своих бедер.

Когда он кончает второй раз с хриплым криком моего имени, и его тело судорожно сжимается вокруг меня, я следую за ним за грань. Разрядка бьет как товарный поезд, обжигая каждый нерв. Я чувствую, как основание члена набухает — начало узла, которому некуда деться, но я всё равно толкаюсь глубже, инстинкт берет верх над разумом.

Ворон вскрикивает, его мышцы обхватывают вторжение, и на миг мне кажется, что это может сработать, что нас действительно замкнет друг на друге.

Но он для этого не приспособлен, во что бы тот бордель ни пытался его превратить. Угол не тот, физиология не та, и после мгновения сопротивления набухание спадает, оставляя нас обоих тяжело дышать.

Я осторожно выхожу, избавляюсь от презерватива и валюсь рядом с ним на пропитанные потом простыни. Мы долго молчим, слышно только наше рваное дыхание, которое постепенно приходит в норму.

Наконец Ворон шевелится, поворачиваясь ко мне лицом. Его глаза чисты, лихорадка окончательно отступила.

— Знаешь, что самое хреновое? — тихо спрашивает он. — Кажется, это действительно помогло.

Я что-то мычу в ответ, не доверяя своему голосу. Мой мозг уже работает на износ, подсчитывая все способы, которыми я только что безвозвратно всё проебал. Все черты, через которые мы больше никогда не сможем переступить обратно.

Потому что, вопреки его убеждению, он не просто «осколок» моего мира. Он занимает в нем гораздо больше места, чем я осознавал до этой секунды. До того момента, как почувствовал, как всё вокруг начинает рушиться.

— Эй. — Его ладонь на моей щеке заставляет меня вздрогнуть. — Прекрати.

— Что прекратить?

— Самобичевание. Я вижу это в твоих глазах. — Его большой палец очерчивает мою скулу — жест такой нежный, что в груди начинает болеть. — В этом нет твоей вины. Я хотел этого. Всегда хотел.

Я перехватываю его запястье, убирая его руку от своего лица. Не могу вынести этой нежности. Не сейчас. — Всё не так просто.

— Всё могло бы быть просто, — настаивает он, и его голубые глаза ищут мой взгляд. — Если бы ты только…

— Нет, — обрываю я его, и мой голос звучит жестче, чем я хотел. — Спи, Ворон. Просто… спи.

Я вижу, как в его штормовых глазах закипает спор, но то ли из-за изнеможения после болезни, то ли из-за туманного удовлетворения после того, что мы сделали, он не борется. В кои-то веки.

Вскоре его дыхание выравнивается в размеренном ритме сна. Он придвигается ближе, прижимаясь к моей груди, и у меня не хватает духу оттолкнуть его. По крайней мере, пока я не буду уверен, что он окончательно отключился.

Я сажусь, запуская руку в волосы. Реальность содеянного уже наваливается — тяжелая и неизбежная. Я совершил много ужасного в жизни. Убил больше людей, чем могу сосчитать. Предавал, воровал, разрушал.

Черт, я даже отрекся от собственной крови. Ушел из империи отца, решив построить свою, даже если это будет стоить мне жизни.

Но это… Это единственное, за что я знаю — я никогда не смогу себя простить.

Глава 50

ВОРОН

Я перечитал один и тот же абзац уже раз двадцать. Слова расплываются: мой мозг наотрез отказывается фокусироваться на потрепанных страницах довоенного романа, который я одолжил из обширной коллекции Гео. Что-то там про несчастных влюбленных и запретную страсть.

Ирония ситуации от меня не укрылась.

В Гео нет ни единой романтической жилки, так что я уверен: эта книга попала к нему только из-за времени её написания. Он словно верит, что если соберет достаточно осколков старого мира, то сможет открыть портал и сбежать из того ада, в котором мы все родились. Не самая плохая идея, если подумать. И если бы в этой дыре не оказалось одного лунно-ароматного спасения, которое искупает всё остальное, я бы, возможно, соблазнился составить ему компанию.

Мой взгляд снова скользит к Николаю. Он, по крайней мере, перестал метаться. Уже прогресс. Его белые волосы прилипли к лбу от пота, резкие черты смягчились под действием лихорадки, терзавшей его последние полтора дня. Мерный подъем и опускание его груди — единственное, что удерживает меня в этом кресле.

Не то чтобы мне было дело до того, выживет он или сдохнет. Больше нет. Во всяком случае, я продолжаю себе это твердить.

Я заставляю себя вернуться к книге. Сохраняй отстраненность. Сосредоточься. Я провел слишком много лет, выкарабкиваясь из-под тени Николая, чтобы теперь снова позволить его орбите затянуть меня. Даже если от вида того, как его сжигает жар, в груди щемит так, что я отказываюсь это признавать.

Моим связным лучше поторапливаться. Поиски этого типа, Азраэля, оказываются сложнее, чем я ожидал, а время на исходе. Сорок восемь часов казались щедрым сроком, когда я заключал сделку с Козимой, но теперь у меня осталось меньше двенадцати, а предъявить ей до сих пор нечего.

Я не могу её потерять. Не сейчас, когда только-только нашёл.

Николай стонет во сне, беспокойно ворочаясь под скомканными простынями. Он в таком состоянии уже несколько часов. Бредовое бормотание, перемежающееся вспышками нервных движений. В основном это было что-то бессвязное — ругательства и обрывки вриссийского, который я понимаю лишь наполовину.

Но я поймал её имя. Козима. Снова и снова, как молитву или проклятие. Иногда за этим следовали горькие разглагольствования о спаривании с монстром. Зелен виноград, как по мне. Он не может вынести мысли, что другой альфа добрался до неё первым. Типично. Николай всегда ненавидел проигрывать, особенно когда дело касается того, что он считает своим.

Я уже собираюсь перевернуть страницу, когда он снова заговаривает, на этот раз четче.

— Ворон.

Моё имя на его губах заставляет меня замереть. Не выкрикнутое в ярости, не выплюнутое с презрением, а тихое. Почти… нежное. Так, как он произносил его раньше, до того, как всё между нами разлетелось вдребезги.

Книга выскальзывает из моих пальцев. Я вскакиваю прежде, чем успеваю сообразить, что делаю, и на инстинктах бросаюсь к кровати. Его лицо изменилось. Лихорадочный румянец сходит, черты стали более расслабленными, чем когда-либо с тех пор, как мы приволокли его сюда.

Я прикладываю ладонь к его лбу.

Кожа липкая, но прохладная.

Жар спал.

Облегчение накрывает меня с такой силой, что ноги становятся ватными. Я ненавижу себя за то, что мне до сих пор не всё равно. Ненавижу, что после всего какая-то часть меня до сих пор не может вынести мысли о мире, в котором нет Николая Влакова.

Его глаза распахиваются — стальные, серые и внезапно осознанные. Прежде чем я успеваю среагировать, его рука вылетает и смыкается на моем запястье, как железные кандалы. Одним мощным рывком он дергает меня на кровать, а другой рукой обхватывает за талию, меняя наши позиции.

Моя спина впечатывается в матрас, Николай придавливает меня своим весом, одно мое колено зажато между его ног. Его лицо в дюймах от моего, глаза дикие и нефокусирующиеся — ну, один глаз точно. Его протез остается неподвижным, холодного цвета оружейной стали, в то время как зрачок живого глаза расширен на весь свет, почти угольно-черный.

Я замираю, сердце колотится в груди. Но паники нет. Я слишком хорошо знаю этот танец. Дело не во мне. Это заложенная в подкорку реакция «бей или беги», инстинкт выживания человека, который никогда не спал спокойно. Который всегда ждет, что друг обернется врагом и пустит ему пулю в череп, пока он спит. Я видел это сотни раз, еще когда мы делили одну палатку в дороге.