Читать книгу 📗 "Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма"

— Алиска, а ты чего такая тихая? — допытывалась она однажды, когда мы вдвоем разгребали вечерний завал. — Ты же красивая, умная на вид. Чего тут, в этой яме, торчишь?

— Некуда идти, — отрезала я, отскабливая пригоревший жир со сковороды.

— Бред. Вся жизнь впереди! Вот я скоплю немного — и айда на курсы. А там, глядишь, и свой салон… Ты со мной хочешь? Вдвоем веселее!

Я посмотрела на ее сияющее, несмотря на усталость, лицо. В ее глазах горели огоньки надежды. Такие же, наверное, горели когда-то и у меня. Я хотела сказать ей что-то циничное, горькое, чтобы погасить этот глупый свет. Чтобы предупредить. Но слова не шли. Я просто покачала головой.

— Нет, Насть. Мне тут… нормально.

Она не понимала. Не могла понять. Она еще верила, что мир справедлив и старание вознаграждается. Я уже знала, что мир — это арена, где сильные пожирают слабых, а затем, если захотят, могут кинуть им подачку, чтобы не мучила совесть. Мой учитель научил меня этому слишком хорошо.

Но Вселенная, казалось, решила, что мои уроки не завершены. Что мне нужен выпускной экзамен.

Это случилось в один из моих редких выходных. Я решила, наконец, потратить крохи скопленных денег на что-то необходимое — на теплые сапоги. Старые кеды уже разваливались на мокром осеннем асфальте. Я поехала на окраинный рынок, где все было дешевле. Бродила между рядами, разглядывая уродливую, но практичную обувь, и вдруг замерла.

В трех метрах от меня, у лотка с дешевым трикотажем, стояла она. Мама Макса. Та самая женщина, которая ушла от Виктора к «более успешному мужчине», когда сыну было десять. Я видела ее пару раз на старых фотографиях у Макса. Она почти не изменилась — подтянутая, ухоженная, в дорогом, но скромном пальто, с сумкой известного бренда. Она что-то приценивалась к кофте, и выражение легкого презрения на ее лице говорило, что она здесь — случайно, по прихоти, чтобы «окунуться в народ».

Меня обдало ледяным потом. Я инстинктивно отпрянула за груду ящиков, сердце заколотилось, сжимаясь в комок паники. Что ей здесь нужно? Она жила, по слухам, в Европе. Могла ли она знать обо мне? Макс вряд ли стал бы рассказывать матери унизительную историю с невестой. Виктор? Невозможно. Но все равно…

Я наблюдала за ней, прячась, как вор. Она купила кофту, помахала рукой продавщице тем же небрежным жестом, каким, наверное, раздавала чаевые, и пошла дальше по ряду. И тут ее взгляд скользнул по толпе и… зацепился за меня.

Наше с ней знакомство было мимолетным, но женщины — тем более женщины, видевшие в тебе угрозу или будущую невестку, — запоминают лица. Ее брови поползли вверх. В глазах мелькнуло сначала недоумение, потом — стремительное, безошибочное узнавание. И наконец — леденящее, бездонное презрение. То самое, которое я видела в глазах ее бывшего мужа, но облагороженное светской выучкой и потому в тысячу раз более убийственное.

Она не отвернулась. Не сделала вид, что не заметила. Она медленно, как королева, инспектирующая трущобы, пошла прямо ко мне. Я стояла, парализованная, не в силах двинуться. Бежать? Куда? И зачем? Она уже все поняла. Все.

— Боже мой, — сказала она, остановившись в шаге. Ее голос был тихим, мелодичным, и каждое слово било, как хлыст. — Алиса, ведь так? Я не ошибаюсь?

Я молчала, сжимая в руках пластиковый пакет с единственной парой носков, которую успела купить.

— Удивительно, — продолжала она, окидывая меня медленным, изучающим взглядом с головы до ног. Ее взгляд задержался на моих поношенных кедах, на дешевой куртке из секонд-хенда, на моих руках, грубых и красных. — Максим рассказывал, что вы… разошлись. Но я даже представить не могла, что до такой степени. Что случилось, милая? Виктор перестал платить?

Ее тон был сладким, ядовитым. Она знала. Не все, но ключевое. Она знала про Виктора. От кого? От Макса, вырвавшего правду в скандале? Или у нее были свои каналы в мире, где вращался ее бывший муж?

— У меня нет к вам вопросов, — выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло, чужим.

— А у меня к вам есть, — она улыбнулась. Холодной, беззубой улыбкой змеи. — Вы знаете, я всегда была против этой затеи моего сына. Слишком разные миры. Слишком… простая. Но даже я не думала, что вы опуститесь так низко. Хотя, учитывая, с кем вы связались… — она сделала паузу, давая словам впитаться. — Виктор всегда имел вкус к… уличному. К грязному. Видимо, он и вас к этому приучил. Жаль Максима. Ему пришлось пережить такое разочарование. Но, с другой стороны, лучше раньше, чем позже.

Каждое ее слово было отточенным лезвием. Она не просто оскорбляла. Она констатировала факт, с позиции своего безупречного, купленного благополучия. Я была для нее грязным пятном на биографии ее сына, и она с удовольствием стирала это пятно, наблюдая, как я корчусь.

— Вы закончили? — спросила я, и внутри что-то дрогнуло. Не страх. Знакомый, забытый уже гнев.

— Практически. Просто хотела сказать… Не пытайтесь выходить на связь с Максимом. И уж тем более — с Виктором. Вы свое получили, судя по всему. Теперь исчезните. Окончательно. Для всех нас вы… — она поискала слово, — нежелательный анахронизм. Призрак, который стыдно вспоминать.

Она кивнула мне с той же ледяной вежливостью, повернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе, как будто только что отряхнула с пальцев пыль.

Я стояла, и по телу разливалась странная, покалывающая волна. Не унижения. Не боли. Это была ярость. Чистая, концентрированная, животная ярость. Та самая, которую я когда-то чувствовала к Виктору, но теперь она была направлена на всех. На эту женщину, с ее самодовольным презрением. На Макса, который позволил этой истории стать достоянием его матери. На Виктора, чье влияние, чье проклятие висело на мне, даже когда он пытался откупиться. На весь этот гребанный мир, который считал, что имеет право судить меня, топтать, а потом требовать, чтобы я тихо сгнила в углу.

Я не купила сапоги. Я вышла с рынка и пошла, куда глядели глаза. Шла быстро, почти бежала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ярость кипела во мне, требуя выхода. Я хотела крушить, ломать, кричать. Но вокруг были только серые дома и равнодушные прохожие.

Я дошла до своего района, до своего дома, но не зашла внутрь. Я свернула в узкий, грязный переулок между гаражами, нашла кусок битого кирпича и изо всей силы швырнула его в ржавый бак для мусора. Грохот оглушительно прокатился по переулку. Я схватила еще один осколок и снова швырнула. И еще. Пока руки не онемели, а дыхание не стало рваться из груди хриплыми, бессильными рыданиями.

Ярость выгорела, оставив после себя пепел и ту же пустоту. Но что-то изменилось. Какая-то внутренняя пружина, сжатая до предела, наконец выпрямилась. Меня оскорбили. Унизили до самого основания. И я просто стояла и слушала. Как послушная, затравленная собака.

Слова Виктора внезапно всплыли в памяти, кристально четкие: «Ты позволила ему так с тобой разговаривать?» Он говорил тогда про Макса. Но это касалось всего. Я позволила. Позволила жизни загнать себя в угол. Позволила этому миру решать, чего я стою.

Я подняла голову, глядя на грязное небо над заборами. Дождь вот-вот должен был начаться. Первые тяжелые капли упали мне на лицо, смешиваясь со слезами злости.

«Хватит».

Слово прозвучало у меня в голове не как крик, а как тихий, неоспоримый приказ. Отдала ли его я сама себе? Или это был последний, запоздалый урок от него? Неважно.

Хватит выживать. Пора жить. Не так, как они хотят. Не так, как получается. А так, как решу я.

Я вытерла лицо рукавом и пошла обратно к своему дому. Но теперь мои шаги были другими. Тверже. Целенаправленными. Не бежать. Идти.

Я не могла оставаться в этой закусочной. Это было не просто дно. Это была могила, где меня пытались закопать заживо. Тетя Люда была добра, но ее доброта была частью этой могилы — она помогала мне удобнее устроиться в гробу.

Вернувшись в комнату, я достала из-под матраса свою старую тетрадь и паспорт. Я села на кровать и начала писать. Не дневник. План.