Читать книгу 📗 "Грешник - Симоне Сьерра"
Так всегда и должно было быть.
Это обнадеживает, хотя и беспощадным способом. И возникает чувство облегчения и некой непринужденности, когда уход за мамой начинает переходить в строго паллиативный. Входит доктор с доброй улыбкой, направляется прямо к маминой кровати и берет ее за руку. Они разговаривают несколько минут. Доктор снимает маску, чтобы услышать ответы мамы, а затем серьезно кивает и снова надевает маску.
Морфий заказан и вывешен на капельнице. Скоро он будет поступать в ее организм в достаточной дозе, чтобы справиться с нехваткой кислорода, и тогда мы сможем снять маску.
Медсестры без умолку болтают и спрашивают маму, не хочет ли она почистить зубы и причесаться, а потом, бросив взгляд на растерянных мужчин, заполонивших палату, улыбаются и предлагают сделать это самим. Они приносят дополнительные одеяла и, что самое странное, какую-то подарочную корзину от больницы, полную газировки «Шаста» и дешевых картофельных чипсов.
– Мы приносим это каждой семье, переходящей на паллиативную помощь, – объясняет пульмонолог, как будто это денежный приз, а не поздравление с выбором смерти из черного ящика, заполненного дешевыми закусками.
По какой-то причине эта корзина угнетает больше, чем все остальное. Никто из нас к ней не прикасается, и когда мама обнаруживает, что внутри нет ее любимого «Маунтин Дью», она смотрит на нее так, как будто эта корзина лично предала ее.
Ей вытаскивают назогастральный зонд, что встречено аплодисментами всех присутствующих в палате, включая меня, а затем мама что-то хрипит медсестре, которая это сделала, а та улыбается и кивает. Затем исчезает за дверью и появляется снова со своей сумочкой. И при помощи пульмонолога они снимают маску на несколько минут и наносят макияж на лицо моей мамы. Консилер и тушь для ресниц. Мазки румян и красной помады. А после того как ее волосы расчесаны и заколоты назад, мама снова почти похожа на Кэролин Белл. Энергичную, дружелюбную и готовую рассмеяться.
Папа начинает плакать.
Врач паллиативной помощи дает добро, и мы снимаем маску.
Мама делает вдох без нее, и мониторы сразу же начинают пищать и издавать глухие звуки, шумно возмущаясь уровнем кислорода в крови, но одна из медсестер протягивает руку и отключает их.
– «Маунтин Дью»… пожалуйста? – просит мама, и мы отправляем Райана за газировкой. И тут я получаю сообщение от Тайлера, что он приземлился и собирается поймать такси так быстро, как только сможет.
Мама тянется ко мне, папе и Эйдену.
– Хочу… помолиться…
– Мы можем позвать больничного священника, – начинаю я, но она мотает головой. С некоторым испугом я замечаю, что вокруг ее губ и глаз уже проступает определенная бледность.
– Не хочу священника, – выдыхает мама. – Хочу… семейную молитву. – Мы с папой и Эйденом обмениваемся полными взаимной паники взглядами.
– Детка, Тайлер уже совсем скоро приедет, – просит папа. – Он может помолиться для тебя.
– Нет, – настаивает она. – Сейчас. – Ее глаза устремляются на меня, и в них есть настойчивость, которой невозможно возразить, только не сейчас.
– Мы можем молиться, пока Тайлер не приедет, – уверяю я ее. – Э-э, если я смогу вспомнить, как это делается.
Эйден неловко смеется, но на самом деле я не шучу. Моей последней успешной молитвой было «Я ненавижу тебя», обращенное к потолку моей спальни, и все попытки помолиться с тех пор скатывались в бессловесность, в плоскую преграду неудачи. И если до конца быть честным, я почти не хочу этого делать. Несмотря на то что это ее желание, несмотря на мои медленно меняющиеся отношения с Богом, где-то в глубине души я все еще сопротивляюсь. Где-то в глубине сознания я все еще думаю: «Я сделаю все для своей мамы, но будь я проклят, прежде чем помолюсь».
Только когда я открываю рот, слова действительно срываются с губ. Они звучат даже несмотря на мою злость, даже несмотря на мою панику. Это не мои слова, им тысячи лет, и поначалу я чувствую себя глупо, потому что всегда воспринимал их как своего рода молитву-связку, которую бормочешь, пока твои мысли блуждают от спорта к девушкам. Но сейчас, когда я молюсь, каждое слово кажется болезненно подходящим к этому моменту, это специально написанное песнопение о материнстве и сострадании.
– Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою. Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.
Я шокирован, услышав, что к концу остальные тоже присоединяются к молитве. Мой отец, Эйден и даже Райан, нерешительно застывший у изножья кровати со своим эликсиром «Маунтин Дью».
– Отлично, – судорожно дыша, произносит мама. – Еще раз, пожалуйста?
Ей не хватает воздуха, чтобы молиться вместе с нами, но она одними губами произносит знакомые слова вместе с нами, крепко держа меня за руку, и в моей душе зарождается какое-то чувство, что-то помимо мучительного предчувствия скорби, пронизывающего палату.
Я всегда думал, что настоящая молитва, настоящее религиозное выражение, должна быть уникальна. Индивидуалистична. Новая и адаптированная для человека, читающего ее, потому что иначе какой в этом смысл?
Но впервые я ощущаю силу молитвенных слов наряду с кем-то другим, силу молитвенных слов, настолько знакомых и древних, что они исходят из какой-то доселе неизвестной части моего сознания. Той части моего разума, которая не поглощена бухгалтерией и финансами, которая даже не рациональна и не совсем цивилизованна. Это часть меня, такая труднопостигаемая, такая неконтролируемая, что я даже не могу дать ей названия. Но она откликается на древние слова, подобно деревьям, шелестящим листвой на ветру, пуская корни глубоко-глубоко вниз. Этим словам наплевать на мои чувства, на мои мелкие обиды и смертельные разочарования. Эти слова все равно существуют, точно так же, как человечность все равно остается внутри меня, и на одно ясное, мимолетное мгновение я понимаю…
Я понимаю, как можно обвинить Бога в ужасных преступлениях, а затем отправиться на вечернюю службу.
Я понимаю, что ненависть никогда не была противоположностью вере.
Я понимаю, что вера – это не пальто, которое можно надеть и носить в любую погоду, даже под палящим солнцем.
Вера – это молиться, когда вам этого не хочется, когда вы не знаете, кто или что вас слышит. Это совершать поступки с верой в то, что в них хоть что-то имеет значение. Что-то в них делает вас лучше, человечнее, делает вас человеком, способным любить, доверять и надеяться в мире, в котором все это тяжело.
Это и есть вера. В этом смысл молитвы. Не заносить список пожеланий во вселенский гроссбух, не обмениваться услугами расчетного обслуживания. Вы делаете это ради перемен, которые воздействуют на вас и ваше окружение; смысл этого… в Нем самом. Ни больше ни меньше.
Мы молимся вместе, тихо бормоча себе под нос, – хор мужчин, молящихся за женщину, к женщине, о женщине. Хор мужчин, молящихся о молитвах. И с каждым повторенным словом на душе у меня становиться немного легче, напряжение, сковавшее грудь, ослабевает. Винт отвинчивается и падает на землю, оставляя вместо себя только зудящее, покалывающее ощущение.
Мама пожимает мне руку, когда мы заканчиваем очередную молитву, и я смотрю на нее сверху вниз, ожидая, что она скажет: «Достаточно молитв, сейчас время для „Маунтин Дью“», но тут открывается дверь, и я перевожу взгляд, потому что уверен, что это Тайлер, но это не он.
Это Зенни.
Зенни в своем трикотажном сарафане, с большими темными глазами, нежным милым ротиком и задорно переливающимся пирсингом в носу.
Это Зенни, здесь, и я забываю, как дышать.
– Я не хотела мешать, – говорит она. Но не успевает больше ничего сказать, потому что моя мама подзывает ее к кровати, машет ей дрожащей рукой и с тяжело вздымающейся грудью. Мужчины Беллы расступаются, чтобы пропустить ее, и мама жестом велит Зенни наклониться поближе, что Зенни и делает.
Она говорит что-то хриплым шепотом, и я не могу ничего разобрать с другой стороны кровати, где стою. Зенни что-то отвечает, тихо и мелодично, и моя мать кивает, улыбается и прикладывает сухую посеревшую ладонь к щеке Зенни. Еще одно хриплое бормотание, что-то, от чего губы Зенни поджимаются и начинают дрожать, и я вижу, как из ее глаз текут слезы, и они с моей мамой обнимаются.
