Читать книгу 📗 "Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович"
Общая трагедия модернизации заключается в наличии двух правд, каждая из которых по-своему неоспорима. Одна правда состоит в том, что резкая ломка естественного ритма развития страны чревата духовными взрывами, потерей наиболее существенных традиций, резким изменением народного Я — сути веками сложившегося характера со всеми его сильными и слабыми сторонами. Часто в ходе такого развития ускорение не достигается, а итогом насильственной модернизации оказывается лишь разрушение традиций и духовных основ общества.
Другая правда состоит в том, что нельзя жить так, как живут люди в России, когда есть образцы цивилизованной жизни, расцвет наук, искусства, ремесел, новая социальность — прогресс во всех областях жизни. Но самоуважение, мирящееся с отсталостью, и честное признание своих недостатков не смогли инициировать такую простую мысль, что национальное самоуважение может быть поддержано развитием, а развитие принесет положительные результаты, если не будет разрушено все лучшее в традиции и национальном характере.
Лидерство Запада и очевидные неудачи стран, идущих по пути догоняющей модернизации, показали, что идеи романтически-гегельянского всемирного органического развития недостаточны для объяснения сути мировой истории. Уже Соловьев начал делить государства и общества на «передовые» и «отсталые». Но органической картины не получилось: стоило отъехать две версты от любой из двух русских столиц, как русская жизнь переставала отвечать западной «норме».
Соловьев определил отличие Восточной Европы от Западной гениально просто, предложив посмотреть на оба региона как бы с высоты птичьего полета. Первое отличие: Западная Европа — каменная, Восточная — деревянная. Камень разделил Западную Европу на многие государства, разграничил многие народности.
«В камне свили свои гнезда западные мужи и оттуда владели мужиками, камень давал им независимость; но скоро и мужики огораживаются камнем и приобретают свободу, самостоятельность; все прочно, все определенно благодаря камню. Благодаря камню поднимаются рукотворные горы, громадные вековечные здания… На великой Восточной равнине нет камня, все ровно, нет разнообразия народностей, и потому одно небывалое по величине государство… Нет прочных жилищ, с которыми бы тяжело было расставаться, в которых бы обжились целыми поколениями; города состоят из кучи деревянных изб, первая искра — и вместо них кучи пепла… построить новый дом ничего не стоит по дешевизне материала, отсюда с такой легкостью старинный русский человек покидал свой дом, свой родной город или село: уходил от татарина, от литвы, уходил от тяжкой подати, от дурного воеводы или подьячего; брести розно было не по чем, ибо везде можно было найти одно и то же, везде Русью пахло. Отсюда привычка к расходке в народонаселении и отсюда стремление правительства ловить, усаживать и прикреплять» [91].
Именно в это время в Западной Европе стали создаваться гигантские каменные соборы, потому что была сила, «способная воздвигать подобные громады, — общественная сила, богатый многолюдный город, жители которого создавали в себе одно целое, привыкали к общему делу» (С.М. Соловьев). Если западное общежитие заставило население найти формы совместного цивильного выживания, то в России зачатки городского самоуправления появились только во второй половине XIX в.
На огромной равнине между Балтикой и Черным морем жили племена самых разных этнических и языковых характеристик: славяне, угро-финны, германский элемент, периодически вторгались кочевники степи. В сугубо земледельческом обществе со слабым разделением труда, в тяжелых климатических условиях рождалась трагическая апатия к жизни и Богу. Зарождалось и понимание того, что в одиночку земную юдоль не одолеешь. Зрел и становился национальной чертой коллективизм — главная отличительная черта, многие века отличавшая русского человека от западного индивидуалиста.
«Тяжкие природно-климатические условия заставляли российского крестьянина в течение долгих столетий дорожить общиной как нормой социальной организации. Сам тип русской ментальности на протяжении весьма длительного периода истории отличался явным приматом «общественного» над «частным»… Эта способность признавать «общее» более важным, чем «частное» (отнюдь не отвергая последнее), имела громаднейшее значение в многострадальной истории русского народа… Наряду с такими производными качествами, как доброта, отзывчивость, готовность к самопожертвованию, долготерпение, трудолюбие, отчаянная храбрость и коллективизм, она на протяжении столетий составляла главную особенность русского менталитета и главную черту национального характера» [61].
Способ, каким христианство было привнесено на Русь, также стал одним из источников разобщения западноевропейского и восточноевропейского регионов. В Восточной Европе Библию перевели с греческого на славянский язык, а христиане на Западе внимали непонятной латыни. С этим фактом связано многое. С одной стороны, евангельские истины быстрее доходили на родном языке, и в немалой степени именно этим объясняется быстрота распространения христианства на огромном бездорожном пространстве, где только слово служило средством общения. Но с другой стороны, отсутствие необходимости для просвещенных людей Руси знать греческий язык отрезало их от многоцветного и мудрого эллинского мира. На Западе латинский язык, долгое время служивший преградой между толпой и знанием, в первые века второго тысячелетия открыл европейцам невиданный по богатству идей и впечатлений мир античности.
Итак, доступная славянам Библия невольно закрыла кладезь, столь обогативший Запад. Эпистолярный жанр на Руси отстает на века, даже Киевская Русь удивительно нема, нет и страсти к изучению греческого языка, тогда как западные монастырские школы постепенно преобразуются в средневековые университеты. И это второе отличие. Распространение же латинского языка на Западе не только открыло мир античности, но и позволило западноевропейским странам общаться между собой в научной сфере.
По мнению Г.П. Федотова, «и мы могли бы читать Гомера, философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христианской мыслью к самым истокам эллинского духа и получить как дар (а прочее приложится) научную традицию древности. Провидение судило иначе. Мы получили в дар одну книгу, величайшую из книг, без труда и заслуги, открытую всем. Но зато эта книга должна была остаться единственной. В грязном и бедном Париже XII в. гремели битвы схоластиков, рождался университет — в «золотом» Киеве, сиявшем мозаиками своих храмов, — ничего, кроме подвига печорских иноков, слагавших летописи и патерики… Тысячелетний умственный сон не прошел даром. Отрекшись от классической традиции, мы не могли выработать своей, и на исходе веков — в крайней нужде и по старой — лености — должны были хватать, красть где и что попало, обкрадывать эту нищающую Европу, отрекаясь от всего заветного, в отчаянии перед собственной бедностью. Не хотели читать по-гречески — выучились по-немецки, вместо Платона и Эсхилла набросились на Каутских и Аеппертов» [108].
Духовное лицо и геополитические позиции России складывались под воздействием трех идейно-культурных потоков, идущих с юга, запада и востока.
Наследие Византии
С юга восточные славяне получили благодать и духовное наследие уходящей с исторической сцены Византии. Шаг за шагом с VIII в. и по 989 г., год своего крещения в христианскую веру, Киевская Русь все более признавала превосходство, привлекательность Византии и стремилась к ней как к наследнице античности. Именно в то время, когда Византия теряет всякое влияние на формирующий свою идентичность Запад, она оказывает влияние на южных славян, а затем на Русь. По известному выражению, Русъ получила от Византии пять даров: религию, законы, видение мира, искусство и письменность.
Таким образом, западно- и восточноевропейская цивилизации вышли из одного греко-латинского корня, но разошлись тогда, когда Византия утратила влияние на Запад (IX в.) и приобрела его на Балканах, в Причерноморье, в России.
