Читать книгу 📗 "Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович"
Правительство Германии хотело выдвинуть на политическую авансцену лидера, который сделал бы требование мира заглавным. Ленин же использовал этот интерес германской имперской элиты для дела русской революции как первой стадии мировой революции. Страдающей стороной стал народ России — объект интриги первых и грандиозного эсперимента вторых.
Раскол среди русской демократии
Конституционные демократы (кадеты), ответственные за внешнюю политику России первых месяцев существования Временного правительства, были убежденными западниками еще до создания своей партии на рубеже веков. Западные демократические установления, а не патриархальный урезанный парламентаризм Германии были идеалом кадетов. Они полагали, что вступление США в войну приведет к полному поражению Германии, после войны Россия осуществит демократические реформы, опираясь не на гогенцоллерн-габсбургское сословное представительство, а на просвещенный опыт англосаксов и французов. При таких перспективах какая-либо уступка пораженцам, сторонникам примирения с Германией казалась лидеру кадетов П.Н. Милюкову и его последователям национальной изменой.
Милюков в своих исторических книгах и ярких политических речах страстно утверждал, что «Россия есть тоже Европа», но уже на третий день Февральской революции он признал, что она уникальна и неуправляема. С этих дней и до конца своей жизни Милюков убеждал своих читателей и слушателей в том, что «Россия — не совсем Европа». Разумеется, опасность «бесплодного метания между самоуверенным почвенничеством и рабской зависимостью от западных идей» грозит каждому исследователю [116], но столь быстрое отрезвление — случай уникальный.
Кадеты проиграли свою партию в самом начале. Было большой ошибкой слишком стремительно отбросить предшествующий режим и положиться (чтобы гарантировать необратимость перемен) на социалистов, гораздо менее ответственных за судьбы страны. Уже через несколько дней после февральского переворота кадеты поняли, что исчезновение царского бюрократического аппарата и деморализация армии лишают новое правительство двух главных рычагов, способных обеспечить жизненно важную преемственность.
Что же говорить о социалистических борцах за «войну до победного конца»? Они отождествляли свои представления с социальными устремлениями русского народа, и это лишало почвы политику западного блока. Русскому народу было трудно доказать, что «реакционные» Центральные державы принципиально отличаются от «прогрессивного» Запада. А.Ф. Керенский и его соратники опирались на химеры, когда верили, что можно отправлять солдат на смерть, одновременно призывая и врагов, и союзников, и Берлин, и Париж — Лондон к социальному обновлению, необычному альтруизму и многому другому, никому, кроме социалистов, не очевидному.
Милюков под угрозой прихода к власти социалистов включил в официальное заявление Временного правительства двусмысленно звучавшее обращение ко всем державам использовать все возможности для достижения мира. Социалисты увидели в действиях лидера кадетов измену, созванная ими массовая демонстрация политически убила последнего подлинного западника в правительстве России.
Это была непосредственная причина гибели российского либерализма. Для объяснения краха либерализма в России в более широком плане приведем мнение сочувствующего кадетам англичанина Р. Чаркеса: «Российский либерализм, ассоциируемый с именем Милюкова, который стоял за полную парламентскую демократию в империи, где более трех четвертей населения были неграмотны и жили на протяжении столетий в условиях ничем не сдерживаемого абсолютизма, был обречен на неминуемое поражение» [157].
Сейчас ясно, что Временное правительство было обязано заключить перемирие с Центральными державами не позже чем весной 1917 г. Как это ни парадоксально, союз с Западом можно было спасти, только отступая от этого союза в начале апреля 1917 г. (когда вступление США в войну практически лишило Германию шансов на победу). Возможно, Петроград смог бы «купить» согласие Запада тем, что обязал бы немцев не выводить войска с Востока. Тогда в правительстве России еще оставались лидеры, настроенные прозападно, и живая артерия между Россией и Западом не была бы перерезана.
Возможно, Милюкова и прочих западников мог спасти отказ от активных операций на фронте. Они не понимали, что лишенная национальных целей война превращается в бойню, что деморализует самый важный социальный слой общества — 17 млн военных. К сожалению, сторонники союза России с Западом буквально встали на путь самоубийства, решив, что русская армия согласится одновременно признать фальшь части прежних идеалов и сохранит желание умирать за вторую их часть.
Окончательным поражением западников в России было принятие после мая 1917 г. реформированным (после ухода кадетов) Временным правительством формулы «Мир без аннексий и контрибуций на основе национального самоопределения». Приняв этот лозунг и в то же время обещая наступление на фронте, группа Керенского обрекла себя, а вместе с собой и дело Запада на Востоке.
Фактически Временное правительство потеряло последний шанс уже в июле 1917 г., когда, провозгласив своими целями «демократический мир» и «демократизированную армию», оно бросило эту армию в последнее совместное с Западом наступление. По их мысли, новая революционная армия должна была обрести новый дух и победить косного реакционного врага, как когда-то французские революционные войска разбили регулярную австро-прусскую армию. Но в жесткой русской реальности «революционная военная доблесть» стала малопривлекательным понятием, и Временное правительство зря искало Бонапарта. Довольно талантливый адвокат Керенский был менее всех военным вождем, что время так жестоко и убедительно доказало.
Ситуация в Германии требовала мирного урегулирования — истощенные немцы искали возможности выйти из войны на одном из двух своих гигантских фронтов. Но доморощенные русские социалисты, потеряв всякую ориентацию во внутренней обстановке, бросили русские дивизии в наступление, под пулеметы более организованной социальной силы.
Отражая внутреннюю природу русского сознания, Керенский даже через 10 лет в мемуарах утверждал, что «возобновление активных операций русской армии спустя два месяца после охватившего ее паралича было продиктовано как абсолютная необходимость внутренним развитием событий в России» [262]. Керенский (как и М.С. Горбачев спустя 70 лет) так и не смог разобраться в потоке событий, сокрушивших его, и у него не хватило внутренней честности признать историческую вину. Не общая ли это русская болезнь?
Керенский, говоря в мемуарах о «национальном самосознании» русского народа, которое якобы предало себя накануне финального боя, находится в плену собственных представлений. Разумеется, Запад поступал неразумно, торопя и Милюкова, и Керенского. Посол Франции Палеолог проиграл главную битву своей жизни — не сориентировавшись в русской ситуации весны — лета 1917 г., он продолжал со слепым упорством толкать шаткое русское правительство в бой. Впрочем, поведение западных дипломатов можно объяснить: немецкий генерал Э. Аюдендорф готовил наступление на западе, и все средства казались ему хороши, только бы русские отвлекали максимум дивизий противника. Лишь через 40 с лишним лет американский исследователь данного периода Дж. Кеннан признал, что западные дипломаты и политики не смогли подняться над повседневностью, увидеть опасное для Запада состояние своего несчастливого союзника [255].
Конечно, можно объяснить и позицию Керенского: он и его сторонники чувствовали себя русскими западниками, патриотами. Тяготы настоящего они оправдывали благоприятными возможностями будущего, которое они видели в союзе с демократическим и прогрессивным Западом. Нет сомнения, что свой разваливающий Россию курс они считали соответствующим глубинным русским устремлениям. Не сумев связать внутренние факторы с внешними, нужды раненой России с перспективами сложного выхода из Антанты, эти последние западники (очень специфические) предоставили историческую арену политическим силам, которые можно назвать антипатриотическими во всем, кроме главного: они остановили поток русской крови на Восточном фронте. Тем самым они выразили сострадание к русскому человеку, в то время как западники призывали его отдать жизнь за цели, ценность которых для себя он так и не увидел. Генерал М.И. Драгомилов справедливо оценил исторический момент: «Преобладающим в армии является стремление к миру. Любой, кто пообещает мир, получит в свои руки армию» [123].
