Читать книгу 📗 "Человек, который смеется - Гюго Виктор"

Между тем у малютки, которую он держал на руках, и притом очень бережно, несмотря на показное негодование, начинали смыкаться глазки – знак того, что она была вполне удовлетворена. Взглянув на пузырек, Урсус буркнул:

– Все вылакала, бессовестная!

Держа крошку левой рукой, он встал, приподнял правой рукой крышку сундука и извлек оттуда медвежью шкуру, которую он, как помнит читатель, называл своей «настоящей шкурой».

Проделывая все это, он искоса поглядывал на другого ребенка, еще занятого едой.

– Трудненько мне будет прокормить такого обжору. Он окажется подлинным солитером во чреве моего промысла.

Свободной рукой он старательно разостлал медвежью шкуру на сундуке, помогая себе локтем другой руки и следя за каждым своим движением, чтобы не потревожить засыпавшую малютку. Затем положил ее на мех, поближе к огню.

Покончив с этим, он поставил пустой пузырек на печку и воскликнул:

– Смерть как хочется пить!

Заглянув в горшок, где осталось еще несколько глотков молока, он поднес горшок к губам. Но в эту минуту его взгляд упал на девочку. Он поставил горшок обратно на печку, взял пузырек, вылил в него остатки молока, снова вложил губку в горлышко, обернул ее лоскутком и завязал ниткой.

– А все-таки хочется и есть и пить, – сказал он и прибавил: – Когда нет хлеба, пьют воду.

За печкой стоял безносый кувшин.

Он взял его и подал мальчику:

– Пей!

Ребенок напился и снова принялся за еду.

Урсус схватил кувшин и поднес его ко рту. Благодаря соседству с печкой вода в нем нагрелась неравномерно. Он сделал несколько глотков и скорчил гримасу:

– О ты, мнимо чистая вода, ты похожа на ложных друзей! Сверху ты теплая, а на дне холодная.

Между тем мальчик покончил с ужином. Миска была не только опорожнена – она была вылизана дочиста. О чем-то задумавшись, мальчик подбирал и доедал последние крошки хлеба, упавшие к нему на колени.

Урсус повернулся к нему:

– Это еще не все. Теперь потолкуем. Рот дан человеку не только для того, чтобы есть, но и для того, чтобы говорить. Ты согрелся, нажрался и теперь, животное, берегись: тебе придется отвечать на мои вопросы. Откуда ты пришел?

– Не знаю, – ответил ребенок.

– Как это не знаешь?

– Сегодня вечером меня оставили одного на берегу моря.

– Ах, негодяй! Как же тебя зовут? Хорош гусь, если от него даже родители отказались.

– У меня нет родителей.

– Ты должен считаться с моими вкусами: имей в виду, я терпеть не могу вранья. Раз у тебя есть сестра, значит есть и родители.

– Она мне не сестра.

– Не сестра?

– Нет.

– Кто же она такая?

– Эту девочку я нашел.

– Нашел?

– Да.

– Где? Если ты лжешь, я тебя убью.

– На мертвой женщине в снегу.

– Когда?

– Час тому назад.

– Где?

– В одном лье отсюда.

Урсус сурово сдвинул брови, что характерно для философа, охваченного волнением.

– Так эта женщина умерла? Вот счастливица! Надо ее так и оставить в снегу. Ей там хорошо. А где ж она лежит?

– По дороге к морю.

– Ты переходил мост?

– Да.

Урсус открыл оконце в задней стене и посмотрел, что делается на дворе. Погода не стала лучше. Все еще падал густой, наводивший уныние снег.

Он захлопнул окошко.

Подойдя к разбитому стеклу, он заткнул дыру тряпкой, подбросил в печку торфу, тщательно разостлал медвежью шкуру на сундуке, взял толстую книгу, пристроил ее в изголовье вместо подушки и положил на нее головку уснувшей малютки.

Затем обратился к мальчику:

– Ложись сюда.

Ребенок послушно растянулся рядом с девочкой. Урсус плотно закутал детей в медвежью шкуру и подоткнул ее края им под ноги.

Он достал с полки и надел на себя холщовый пояс с большим карманом, в котором, вероятно, были хирургические инструменты и склянка со снадобьями.

Потом отцепил висевший под потолком фонарь и зажег его. Фонарь был потайной. Свет от него не падал на лица детей.

Урсус приоткрыл дверь и, уже стоя на пороге, сказал:

– Я ухожу. Не бойтесь. Я скоро вернусь. Спите.

Спуская подножку, он позвал:

– Гомо!

Ему ответило ласковое ворчание.

Урсус с фонарем в руке сошел вниз, подножка поднялась, дверь снова закрылась. Дети остались одни.

Снаружи донесся голос Урсуса; он спрашивал:

– Мальчик, съевший мой ужин! Ты еще не спишь?

– Нет, – ответил ребенок.

– Ну так вот: если она заревет, дай ей остаток молока.

Послышался лязг отвязываемой цепи и постепенно удалявшиеся шаги человека и зверя.

Несколько минут спустя дети спали глубоким сном.

Их дыхание смешалось, и в этом была неизъяснимая чистота. Реявшие над ними детские сны перелетали от одного к другому, под закрытыми веками их глаза, быть может, сияли звездами; если слово «супруги» в этом случае допустимо, они были супругами в том смысле, в каком могут быть ими ангелы. Такая невинность в таком мраке жизни, такая чистота объятий, такое предвосхищение небесной любви возможно только в детстве; все, что есть на свете великого, меркнет перед величием младенцев. Из всех бездн это самая глубокая. Ни чудовищный жребий висевшего на цепи мертвеца, ни неистовство, с которым разъяренный океан топит корабль, ни белизна снега, заживо погребающего человека под своей холодной пеленой, – ничто не может сравниться по своей патетической силе с божественным соприкосновением детских уст, которое не имеет ничего общего с поцелуем. Быть может, это обручение? Быть может, предчувствие роковой развязки? Над спящими детьми нависло неведомое. Такое зрелище прелестно. Но кто знает: не страшно ли оно? Сердце невольно замирает. Невинность выше добродетели. Невинность – плод блаженного неведения. Они спали. Им было спокойно. Им было тепло. Нагота их прижавшихся друг к другу тел была так же целомудренна, как их души. Они были здесь словно в гнездышке, повисшем над бездной.

VI

Пробуждение

День начинался зловещей хмурью. В каморку проник бледный, печальный свет. Занялась ледяная заря. В ее белесоватых лучах выступали угрюмые очертания предметов, казавшихся ночью призраками, но дети продолжали спать, тесно прижавшись друг к дружке. В каморке было тепло. Дыхание спящих напоминало ровные всплески двух чередующихся волн. Ураган затих. Рассвет неторопливо захватывал одну часть небосвода за другой. Созвездия гасли, как потушенные свечи. Только несколько крупных звезд упорно продолжали мерцать. С моря доносился мощный гул бесконечности.

Печка еще не совсем потухла. Утренние сумерки постепенно переходили в дневной свет. Мальчик спал не так крепко, как девочка. Он и во сне, казалось, бодрствовал над нею и охранял ее. Как только первый яркий луч проник в окно, он открыл глаза. Детский сон приводит к забвению. Мальчик не отдавал себе отчета, где он, кто лежит рядом с ним, и не старался припоминать; глядя в потолок, он мечтательно рассматривал надпись Урсус-философ, не понимая ее смысла, потому что не умел читать.

Услышав щелканье ключа в замке, он приподнял голову.

Дверь отворилась, подножка откинулась. Вошел Урсус. Он поднялся по ступенькам, держа в руке потушенный фонарь.

Одновременно послышался мягкий топот четырех лап, легко взбиравшихся по ступенькам. Это был Гомо, возвращавшийся домой вслед за Урсусом.

Мальчик, окончательно проснувшись, вздрогнул.

Волк, вероятно проголодавшийся к утру, раскрыл пасть, ощерив ослепительно-белые клыки.

Стоя на подножке, он положил передние лапы на порог; он напоминал проповедника, облокотившегося на кафедру. Он издали обнюхал сундук, на котором не привык видеть никого постороннего. В прямоугольном проеме двери верхняя часть его туловища вырисовывалась черным силуэтом на фоне светлевшего неба. Наконец он решился и вошел.

Увидев в каморке волка, мальчик вылез из-под медвежьей шкуры и встал на ноги, заслонив собою малютку, спавшую крепким сном.