Читать книгу 📗 Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич

«Что ты там сопишь?» — спрашивает Клара, не отрываясь от замызганной страницы.

«Полифония».

«Полифемия?» — переспрашивает она, поднимая глаза в недоумении и придерживая пальцем конец строки.

«Да, один глаз на весь дом и тьма Одиссеев».

По моим расчетам уже наступило утро следующего дня, но предыдущий и не думает уходить, чтобы уступить место. Неужели дойдет до потасовки или мы будем свидетелями того, как две вещи становятся одним состоянием, ясным без слов, без света, без начала и конца? Такое уже случалось на моей памяти, но память этого не сохранила. Она сохраняет то, что нужно ей, а не мне, у нас с ней давний раздор. Когда я смотрю вверх, на звезды, она смотрит вниз, в клоаку и т. д., как в божественной комедии. Даже в доме у нее свои излюбленные закоулки, которые я стараюсь обходить стороной, чтобы не вляпаться в позапрошлые сны. Я не вникаю в ее тактику, но, кажется, она предпочитает все, что подпорчено временем, тем самым будто бы опережая собственные просчеты и упущения. В комнату входит человек, я протягиваю ему руку, но он вкладывает мне в руку камень и уходит. Кажется, кроме меня, его никто не видел. Лицо серое, несложное. Костюм поражает количеством пуговиц. Ботинки распространяют странный запах. И это тоже сегодня, не отвертеться. Занавес не опускается, что-то где-то заклинило. Монолог о пропащей любви по второму, по третьему разу, и раз от раза все лучше, все вдохновеннее. Высшая точка безумия, после которой просят вон. Промокательная бумага не переводится. Говорят: сдайте в архив, наложите печать. Нет, жирное нет. Я здесь не для того, чтобы меня носили, сносили, выносили. Не вынослив. На моем портрете трещин больше, чем узнаваемых морщин. Воспитанный в духе отрицания, люблю рвать в клочья себя в первую очередь, как черновик, в котором слишком мало помарок и почти ничего не перечеркнуто, хоть сразу, не раздумывая, в печать. Не утруждайте себя доказательствами, только потеряете время, как потерял его я, чтоб улучать там — минуту, там — полминуты. Расплетение плоти — так, кажется, это называется.

61

Пруд отбрасывал солнечную рябь на обступившие дома. Желтые лодки кромсали сине-зеленое отражение тополей. Девочка прошла, капая мороженым на песок. Ветер облапил прозрачное платье. С соседней скамейки доплелся дым сигареты. Адский запашок, без которого рай не рай. Воробей нырнул в урну, малютка Эмпедокл. За спиной прогромыхал трамвай. Из тех редких минут, когда так хорошо, что хочется забыться. На террасе летнего кафе перед пустым бокалом дремал пузан с пепельными кудрями до плеч и вандиковой бородкой. Я сел напротив.

«Ты?» — он поднял глаза, но не потрудился изобразить удивление. А я, признаться, оторопел.

Любовник-Пьеро — живехонек! Получается, я и в самом деле не убивал его! Все было подстроено, подгажено…

«Больно она мне надоела, уж и не знал, куда от нее спрятаться! Пришлось хотя бы в ее представлении стать трупом, изобразить смерть».

Каково же мне было узнать, что, пока мы с Кларой страдали, переживая его довременную кончину, уничтожали улики, гонялись за призраком, он времени даром не терял — быстро наскучив разыгрывать потустороннего проходимца, отправился путешествовать: наслаждался вечерней прохладой у фонтана в Пале-Рояле, пил пиво в Роппонги, глазел на витрины Банхофштрассе, катался по Сансет-бульвару!..

«Небо моргает, затуманенное слезой. Слова слетают с языка, лопаются стручки — щелк, щелк! Пропитана кровью плаха. Фрак под мышками жмет. До живописи рукой подать, но тонкий, сухой рисунок милее. Мысль идет на приступ, сопротивление бесполезно. Нашествие газонокосильщиков. Когда солнечный луч пронизывает лунный свет. Лиловые косы мексиканского шалфея, оранжево-розовые башенки из жирных язычков — алоэ. Микроскопические козявки, пробегающие по столу. Спящая кошка. Солнце просвечивает через пушистый папирус. Залах гниющих апельсинов. Вензелем вьются мошки. Тени неподвижно танцуют на зеленой лужайке. Соседские деревья свешивают махровые ветви через накренившийся забор. Березка с сухими листочками. Гул машин с невидного шоссе, звон колокольчика на стрехе, шум пролетающего над головой самолета, инкрустированного рубинами, шелест листвы, стрекот птицы. Мир раскрывается. Запахи, звуки, цвета, и все заканчивается. Предвиденье смерти, легкий наклон. Душа подчиняется телу, неохотно, с предвкушением. Кому повезет?»

Артур рассказывал снисходительно, не рассчитывая на сочувствие. Странствователь и домосед. Конечно, и я мог ему кое-что рассказать. Не все так плоско в моей жизни. Об улицах, ведущих от двери к двери, об освещенных окнах, о бросающих в жар тупиках, о подлинных подвалах.

Но зачем говорить о том, что не вмешается в слова? Вертикаль не оборет горизонт. Сердце не скажет сердцу: «Молчи!»

«Ну, я пошел!» — Артур поднялся и тотчас пропал. Подошла официантка и положила передо мной счет.

62

Моя жизнь вместительна, в ней находится место для всего — и для вековой рухляди, и для новых одноразовых приспособлений. Я изведал все закоулки бесчувствия, побывал во всех точках схода. Пользуюсь всем понемножку, беру от судьбы ровно столько, чтобы не пристраститься к какой-нибудь одной погремушке. Обвинения в высокомерии беспочвенны, но никакие обвинения не проходят бесследно. Вмененная вина, пусть огульная, мнимая, отпечатывается на изнанке тела — душе. И так происходит формирование человека во всей его женской красе. Пропущенные сквозь промокательную бумагу герои-любовники, стекают поблекшей толпой взломщиков и заговорщиков. И каждый, как я, считает, что оказался в их числе по чистой случайности, не задаваясь вопросом, о какой чистоте идет речь, как если бы нас заперли в бане всем скопом, не взирая на вторичные половые призраки (опять опечатка), и сказали, что не выпустят, пока хотя бы один, одна из нас не смоет с себя даты рождения и смерти. И всем вдруг стало смешно, в бане, и все стали хохотать, надрываясь, хватаясь, щиплясь, раздавая шлепки налево и направо, потрясая тем, чем богаты и рады. Подумать только, и я в их чистом числе! Через какие предстояло пройти испытания, чтобы вернуться к тихой нежности, трепетным сумеркам, словам, сказанным на ухо! Брошенный в мир муз-медуз, я выплыл на необитаемый остров, где делается все по моему усмотрению и без проволочек. Здесь есть даже отверстие, просочившись сквозь которое, оказываешься в обществе поэтов и проституток, вот только обратно уже пути нет, ну и ладно. Бог с ним, с этим островом. Не настолько я карикатурен, чтобы бежать без оглядки, зарываться в песок. Я люблю бывать в обществе, там, где я сам не свой. Искать себе пару хоть на пару минут. Клара одобряет мой образ мысли, но, говорит, только образ, а не саму мысль.

«Твоя мысль отвратительна, безответственна, прямолинейна, затасканна. Лучше проводить время бессмысленно, чем так, как это делаешь ты, с железной логикой в штанах. Что касается образа — да, в этом что-то есть: летние сумерки, электричка, полустанок, ограда, пахнущая свежей краской, комары, танцующие вокруг фонаря, и все нарисовано так, что, стоит сменить угол зрения, на месте старой усадьбы покажется стрельбище в клочках дыма или арена, усеянная умирающими гладиаторами. Вот это я понимаю, это что-то значит. В этом что-то есть…»

Раскрываю карты. Меня несет, как невыспавшееся дитя, окрыленное смертью. Не вмещаюсь в растрепанную колоду. Очнувшись, я сказал:

«Знаешь, пора бы нам подыскать новый дом».

Клара посмотрела непонимающе.

«Зачем? Мне и в этом неплохо».

«Я тоже не жалуюсь, но мне кажется, что и ты, и я перестали ему принадлежать. Я чувствую, дом нами недоволен, мы ему просто-напросто прискучили».

Она молчала, но по выражению лица я видел, что она согласна.

«Ты предлагаешь переехать?» — спросила она неуверенно.

«Да, и как можно скорее!»

Она все еще сомневалась, прошла по комнате, притронулась кончиками пальцев к полинялым обоям, передвинула стул.