Читать книгу 📗 "Спасите, меня держат в тюряге (ЛП) - Уэстлейк Дональд"

– Вот, – сказал Гадмор. – Возьми и прочитай.

– Прочитать? – Похоже, я оказался прав. – Ещё одна записка с просьбой о помощи, – обречённо сказал я.

Начальник тюрьмы повернулся к отцу Флинну.

– Понимаете теперь, о чём я говорил? Разве он не убедителен?

– Не особенно, – заметил отец Флинн.

Это был плотный мужчина средних лет с круглым бледным лицом и чёрными волосами, обильно разросшимися на голове, бровях, в ушах и ноздрях. Как я слышал, отец Флинн отличался вспыльчивостью, и сейчас он, судя по всему, с трудом сдерживал злость, направленную на меня.

– Обращайся с этим осторожно, – произнёс он, прожигая во мне дыру взглядом, словно лазер, с помощью которого мы грабили банк. – Это тело нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа.

– Что?! – Я опустил голову, разглядывая то, что получил от начальника тюрьмы. Это напоминало недопечённое печенье «Ритц» – круглое, белое, слегка мягкое, сложенное пополам. – Похоже на сырую печеньку с предсказанием, – сказал я.

– Очень смешно, – ответил начальник тюрьмы. – Разверни и прочитай своё предсказание.

– Развернуть, – пробормотал я. Всё это было мне очень не по душе.

– Поаккуратней, – предупредил меня отец Флинн. – Я освятил всю партию, прежде чем заметил неладное, так что теперь это освящённая облатка. Тело нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа.

На этот раз до меня дошло. В руках у меня был маленький кусочек пресного хлеба – облатка, применяемая католиками в обряде причащения. Развернув комочек, я убедился, что так и есть.

Также я увидел записку внутри – узкую полоску бумаги, как в печеньках с предсказаниями. Мне не требовалось разворачивать её, чтобы узнать содержание надписи, но я всё-таки это сделал.

Текст был написан тонкими печатными буквами, шариковой ручкой с чёрными чернилами. Я отказываюсь повторять эти слова.

– Что меня поражает, Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, когда я наконец поднял взгляд от этого святотатства в моих руках, – так это выбор времени.

– Выбор времени, сэр?

– Это было сделано, – сказал Гадмор, указывая на облатку и записку в моей руке, – всего через три дня после казуса с бутылкой, плавающей в борще.

– Что?

– Бутылка с запиской, – пояснил он, – обнаружилась седьмого марта, завтра будет ровно месяц с того дня. На упаковке с облатками, что использует отец Флинн, ставится дата поступления – для гарантии, что они свежие. Коробка с этой облаткой была датирована десятым марта. В тот день коробку доставили в часовню, и первую ночь она пролежала в боковом притворе. На следующее утро отец Флинн запер коробку с облатками в кладовке часовни и не доставал её до сегодняшнего утра. Единственное время, когда эти двенадцать облаток могли…

– Двенадцать?

– Да, двенадцать, – подтвердил начальник тюрьмы.

– Не отрицай этого, человече, – вставил отец Флинн. – Вина написана у тебя на лице.

– Отец, начальник… – Но я не знал, что ещё тут сказать.

Поэтому продолжил начальник тюрьмы:

– Единственное время, когда эти двенадцать облаток могли быть испорчены – десятое марта, день и ночь. Всего через три дня после того, как ты дал обещание, что подобное больше не повторится.

– Нет, сэр, – отважился возразить я. – Я никогда не обещал, что такого больше не случится. Я не мог дать такого обещания, потому что не я всем этим занимаюсь.

– Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, и в его тоне чувствовалось больше огорчения, чем гнева, – ты же помнишь, что я сказал тебе в марте, за три дня до того, как надругались над этими облатками?

– Да, сэр, – ответил я.

– Тогда я сказал тебе, – продолжал Гадмор, будто не слыша меня, – что если подобное повторится, а у тебя не будет надёжного алиби или другого убедительного объяснения, то я лишу тебя всех привилегий до тех пор, пока это не случится снова. Потому что это единственный способ доказать твою невиновность.

– Да, сэр, – сказал я, ощущая, как словно съёживаюсь и уменьшаюсь в размерах.

Лишение привилегий. Я всегда помнил, что такая возможность висит надо мной дамокловым мечом, но изо всех сил старался выкинуть эту угрозу из головы. Я не стал предпринимать никаких действий, чтобы выяснить – кто на самом деле оставляет послания, а теперь было уже поздно. Лишение привилегий. На неопределённое время.

Это худшее, что могло случиться. Меня лишали спортзала, туннеля, Мариан, всего внешнего мира – и невозможно было сказать, на какой срок. Сколько пройдёт до следующей записки или надписи? Неделя, месяц, год? В действиях этого проклятого писаки не было никакой системы; никакой уверенности, что он вообще когда-либо снова напомнит о себе.

О, нет, он обязательно должен нанести ещё один удар. Он не может просто взять и остановиться. Оставалось полтора года до того, как я смогу подать на УДО – целая вечность. Полтора года без Мариан, без единого выхода в город через туннель.

Я стану настоящим заключённым.

«Спасите», – подумал я.

– Мне очень жаль, Кюнт, – сказал начальник тюрьмы, по-видимому, заметив отчаяние на моём лице, – но я не вижу другой альтернативы.

– Вы правы, сэр, – выдавил я.

– Это всё, – сказал он. – Можешь идти.

– Это всё?! – воскликнул отец Флинн. Он, несомненно, ожидал увидеть, как меня сжигают на костре.

Но начальник тюрьмы объяснил ему:

– Пока у нас нет доказательств ни той, ни другой версии событий, ничего другого не остаётся. – Он кивнул мне, давая понять, что я могу идти.

Но, стоило мне направиться к выходу из кабинета, меня окликнул отец Флинн:

– Эй, ты, как тебя там?

– Кюнт, отец, – сказал я. – С умлаутом.

– Я тебя запомню, Кюнт, – сказал капеллан. – И, думаю, несколько благочестивых католиков, содержащихся в этом заведении, тоже тебя не забудут.

– Я ни в чём не виноват, – сказал я, но он уже повернулся ко мне спиной.

И я покинул кабинет начальника тюрьмы, чтобы приступить к отбытию своего срока в аду.

46

Месяц, прошедший со среды двадцать седьмого апреля до пятницы двадцать седьмого мая, стал самым ужасным месяцем в моей жизни. Во-первых, я был в тюрьме.

Ну, раньше я тоже был в тюрьме, но скорее в качестве гостя или постояльца, чем узника. Но с двадцать седьмого апреля я превратился в настоящего заключённого, без оговорок.

Чем занимается заключённый? Он встаёт в полвосьмого утра и прибирается в камере. Он поглощает завтрак. Он может часок погулять во дворе, а остальное время до обеда проводит в камере. Потом обед. После он может часок погулять во дворе, а остаток дня проводит в камере. Он съедает ужин. Проводит вечер в камере и ложится спать. Долго не может заснуть.

Чем ещё может заняться заключённый? Раз в неделю он получает разрешение сходить в библиотеку и взять три книги. Если у него полные привилегии, он работает где-то в тюрьме. С частичными привилегиями он хотя бы может гулять по территории тюрьмы бо́льшую часть дня, раз в неделю посмотреть кино или торчать в библиотеке, сколько влезет, читая какой-нибудь журнал. Но без привилегий он просто сидит у себя в камере и пытается растянуть свои три книги на всю неделю. Никаких фильмов, никаких прогулок, никакой работы – ни-че-го.

Это невероятно скучно. Скука – ужасное наказание, едва ли не самое суровое долгосрочное воздействие, каким можно отяготить человека. Когда скучно – это очень плохо. Я не знаю, как ещё донести эту мысль, не рискуя наскучить, а этого, видит Бог, я не хочу.

Единственной передышкой от скуки изредка становились нападения на меня благочестивой паствы отца Флинна. Они были потенциально опасны, поскольку обычно набрасывались ватагой из десяти-двенадцати человек, но я быстро сообразил устремляться к ближайшему охраннику, завидев приближающуюся плотную группу здоровяков, так что им пока не удавалось меня искалечить. Однако в этой ситуации даже принадлежность к группе крутых парней из спортзала не могла меня защитить, что ещё больше усиливало ощущение оторванности от прежней жизни.