Читать книгу 📗 Осень возмездия (ЛП) - Грубер Андреас

Кваллё ухмыльнулся.

— Окей, тогда нет. Кстати, по-английски тот парень не говорил.

Чёрт! Они шли по верному следу, но мальчишка не разомкнёт рта, а у Пуласки на руках не было ничего, чем можно было бы его развязать.

— Ладно, я согласна, — внезапно сказала Микаэла, опустилась на кушетку и протянула руку.

— Окей-ей-ей! — обрадованно протянул Кваллё и приобнял её за плечи. — Вот это я понимаю — женщина со стилем.

Он подошёл к настенной полке со стереосистемой и вставил диск.

— Не делайте этого, — предостерёг её Пуласки.

— Почему? Бог троицу любит.

В колонках затрещало. Пуласки уже приготовился к жёсткому, грохочущему року, но из динамиков вместо этого полился струнный оркестр с тромбонами, гобоями и литаврами.

— Можно потише? — крикнул он.

— Можно, конечно, только не хочу, — крикнул в ответ Кваллё. — Это Бетховен, проклятый вы профан. Между прочим, как раз ваше поколение должно это знать.

— Умник.

Кваллё продезинфицировал кожу Микаэлы, нанёс крем, насадил новую иглу и приступил к работе.

— Сожмите кулак.

По памяти он набросал контур медузы — тот стремительно обретал форму.

Музыка становилась всё драматичнее, нарастала. Пуласки чувствовал себя так, будто сидит в опере у самой оркестровой ямы, а над ним проносятся всадники Апокалипсиса. Кваллё был в своей стихии. Он водил иглами по коже, как дирижёр палочкой, время от времени стирая кровь и нанося свежий крем.

Через полчаса, когда контуры медузы и фирменная надпись уже отчётливо проступили, мастер сменил иглу и принялся заполнять плоскости. На коже возникал трёхмерный эффект.

Оркестр шёл к финалу. Басы били так глубоко, что Пуласки чувствовал давление под ложечкой, и ему уже мерещилось, будто ампулы с краской подпрыгивают по столу.

Жаль, что у Кваллё именно сегодня не случилось приступа, — подумал он.

— Кстати, в ампулах, что он принёс с собой, был не чистый фосфор, — вдруг заговорил Кваллё.

Пуласки придвинул стул и сел поближе, чтобы лучше слышать.

— А что? — рявкнул он.

— Он смешал фосфор с тёмно-красной краской, и я мог использовать только эту смесь.

— Какой рисунок он сделал?

— Скорпиона на всю грудь. Работа заняла шесть часов. Ночью. Почти всё время пришлось работать в темноте — иначе я бы ничего не увидел. Он отвалил за это две тысячи евро.

Кваллё снова промокнул кровь.

— Только это был не обычный скорпион. У того типа был эскиз на обёрточной бумаге. Скорпион вставал на дыбы и сбрасывал кожу — будто в нескончаемых муках. Одна из моих лучших работ. Чертовски реалистично смотрелась.

— Вы её сфотографировали?

— С удовольствием бы, но он не разрешил. А клиент всегда прав.

На мгновение музыка смолкла. Полная тишина была приятна — почти как если бы стихла боль в груди и в голове. Пуласки облегчённо вздохнул. Но в следующий миг литавры, трубы и скрипки снова рванули безумным стаккато.

— Как он выглядел?

Кваллё скривился.

— Хоть убейте, не вспомню. Высокий, стройный, привлекательный, с сединой в волосах. Люди меня не интересуют. Да и сосредоточен я был на работе.

— Не очень-то полезно.

— Я и не обещал быть полезным. Но одно помню точно: венский говор.

— Уверены?

— Уверен. Этот диалект я знаю. Летом тут от туристов не протолкнуться. Но он туристом не был — это я понял, едва он переступил порог.

— Почему?

— Какой турист захочет фосфорное тату? Я предупредил, что фосфор оседает в лимфоузлах и вызывает болезни, но его это, похоже, ничуть не волновало.

— У него были и другие татуировки, верно?

— Да, парень. Тело всё в них.

Микаэла на секунду болезненно вздрогнула.

— Вы храбрая женщина! — рявкнул Кваллё. — Скоро всё закончится.

— Только что вы сказали не «капсулы с краской», а иначе, — напомнил Пуласки.

— Ампулы.

— Похожие на больничные, с кровью?

— Да, у него их было несколько в чемоданчике.

Пуласки откинулся на стуле, закрыл глаза и попытался отключиться от музыки.

Может, мы ищем врача? Сломанный третий шейный позвонок, переломанные кости, слитая кровь — всё указывает на это. Может, венского врача?

Ему снова вспомнился один из медицинских конгрессов в Праге.

Что там было? Пластическая хирургия?

А что, если красная краска в ампулах — это и впрямь кровь? Кровь жертв? Убийца ведь обескровливал их. Почему бы и нет? Кое-что складывается.

Во рту вдруг появился горький привкус.

Другие маньяки тоже забирали трофеи — нижнее бельё, обувь, прядь волос, пальцы… Но этот? Спускал кровь у жертв заживо, чтобы… чтобы что? Татуировать ею собственное тело?

По взгляду Микаэлы Пуласки понял, что её посетила та же абсурдная догадка. Он наклонился к ней.

— Возможно, он хочет вобрать в себя кровь своих жертв, — крикнул он. — Слиться с ними и превратить собственное тело в коллекцию воспоминаний.

Микаэла кивнула.

— Поэтому он и потребовал у Натали анализ крови. Не потому что хотел переспать с ней, а чтобы убедиться: её кровь ничем не заражена.

— Жертвы? Кровь? — Кваллё скривился. — А я-то всегда считал себя сумасшедшим. Этот тип явно совсем не в себе.

Ещё бы!

И какой человек — а тем более, быть может, врач — настолько безумен, чтобы добровольно загонять себе под кожу фосфор?

ГЛАВА 34

Эвелин выехала из центра Вены, миновала Хёхштедтплац и направилась к мосту Флоридсдорф. На дорогу она смотрела вполглаза — благо движение в этот воскресный день, в два часа пополудни, было не слишком плотным.

В голове теснилось слишком много мыслей о Константине и Фрике. Чем дольше она размышляла о побуждениях Константина, тем отчётливее проступал его скользкий, как угорь, расчётливый замысел. На деле всё оказалось совсем не так, как ей представлялось до сих пор.

Должно быть, всё началось в ту минуту, когда либо Константин, либо Фрик заметили слежку Патрика. Они наняли частного сыщика, и тот выяснил, что Патрик и сам — детектив, причём приглашённый родителями Карлы для розысков их дочери.

После этого его жизнь просветили насквозь, наткнулись на связь с Эвелин и установили, что она — адвокат и училась ремеслу, среди прочего, у старшего прокурора Островского, который уже давно подбирался к Константину. Что же могло быть проще, чем нанять её и одним ударом решить две задачи: она знала методы Островского и в то же время имела доступ к материалам Патрика.

А если бы она вздумала упираться — Патрика собирались опорочить. Что может быть легче? Ради компрометирующих снимков подыскали молодую актрису, готовую за деньги взяться за любой заказ. Историю с гостиницей и проституткой Константин, разумеется, выдумал сам — а дальше всё пошло в точности так, как он рассчитал… И Эвелин клюнула на этот фарс, выпытав у Патрика, чем именно он занят.

Помимо горького чувства, что её снова обвели вокруг пальца, и желания, чтобы оба врача провалились сквозь землю, более всего её занимал один вопрос: ради чего эти двое затеяли весь спектакль? Как ни верти, напрашивался лишь один разумный ответ: у Константина и Фрика были веские основания подозревать, что Патрик раскопал на них нечто опасное.

А если так, то один из них, вне всякого сомнения, виновен. И этот один использует другого втёмную.

Невольно ей вспомнилось, как Фрик появлялся на вилле Константина.

Эвелин остановилась на красный свет; за светофором мост Флоридсдорф уходил через Дунай. Она выключила радио, которое в последние минуты всё равно не слушала. Не давала покоя ещё одна мысль: всякий здравомыслящий человек на месте Константина нанял бы какую-нибудь чертовски солидную адвокатскую контору. Но только не он. Он хотел, чтобы его делом занималась именно Эвелин.

Почему? Очевидно, расследования Патрика страшили его больше, чем уголовная полиция и прокуратура. И уладить всё он намеревался по-своему — видимо, в собственное умение «разруливать» он верил больше, чем в большую профессиональную фирму.