Читать книгу 📗 Осень возмездия (ЛП) - Грубер Андреас

— Хайнбрехт сказала, что я что-то украла.

Тимо понизил голос. Когда он говорил тихо, это было опасно.

— А ты украла?

— Конечно нет.

А вот облапать он меня хотел. Но об этом она Тимо не расскажет. Не хватало ещё навести его на бредовую мысль, будто она нарочно строила Хайнбрехту глазки и занималась в этом доме не одной только уборкой. С него станется. Он всегда был ревнивцем — даже к таким мужикам, как Хайнбрехт, что был на голову ниже и на двадцать лет старше.

— Как можно так бездарно про…бать такое место? Хайнбрехты живут в Грюневальде! Понимаешь, что это значит? В этом районе тебе теперь работы вовек не видать.

— Тимо, я завтра же подам заявку в другое место.

— Удачи, — выплюнул он. — Думаешь, это так просто?

— А пока буду получать пособие по безработице и…

— Ничего ты не будешь получать! — крикнул он. И тише: — Ты там не была оформлена.

— Что? Я… — Она задохнулась. — Ты же сам меня туда устроил…

И тут до неё вдруг дошло. Я работала «в чёрную». Потому-то Тимо и получал её зарплату наличными, в руки.

— Ну вот, теперь ты в курсе. Мы в полной заднице.

— Тимо, не выражайся!

— В заднице! — крикнул он. — За квартиру не плачено три месяца, а весной этой колымаге нужен новый карбюратор.

— Ты же говорил, что я там оформлена.

— Значит, соврал.

— Ты обещал больше никогда не врать!

— Ну значит, и насчёт этого соврал.

— Но ты…

— Да заткнись ты на… — Он замахнулся, но в последний момент удержался.

Микаэла не отшатнулась — наоборот, холодно посмотрела ему в глаза. Год назад, когда дочери сбежали из дома, он поклялся больше никогда её не бить. Слово держал — но она дала себе зарок: уйдёт, если он только посмеет ещё раз её тронуть.

В эту минуту блеск в его глазах напомнил ей взгляд отца. В Тимо сидела та же ярость, что и в её старике, который частенько избивал мать до синяков. Эти двое были во многом похожи — и в плохом, и в хорошем. Может, потому Микаэлу к Тимо поначалу и потянуло. Тогда, когда он был ещё совсем другим.

Тимо так и держал руку поднятой. Но не ударил. Пока сдерживался. Только надолго ли?

— Меня знобит, я пойду наверх, — сказала она и отвернулась.

— Правильно: «мне зябко», — поправил он.

— Да.

— И убери этот свинарник на кухне! — крикнул он ей вслед.

Не сказав ни слова, она вошла в подъезд и поднялась по лестнице к себе. В нос ударил запах яичницы и подгоревшего бекона. В мойке громоздилась посуда после ужина Тимо. С чистотой на кухне он не церемонился.

Она сбросила пальто, опустилась на скамью и в тусклом свете вытяжки уставилась на фотографию Натали. В голове было так пусто, что не получалось даже думать. Больше всего хотелось плакать, как часто за последние полтора года, — но тело словно говорило: все слёзы давно выплаканы.

Снизу хлопнула подъездная дверь, и она вскинула голову. По лестнице загрохотали тяжёлые шаги. В замке звякнул ключ — и Тимо вошёл в их маленькую трёхкомнатную квартиру.

Год назад он устроил в детской Натали и Даны кабинет: там стояли два компьютера, а в шкафах он держал инструмент и запчасти. До службы в полиции он работал автомехаником — а теперь время от времени подрабатывал «в чёрную».

Он зашёл в ванную, вымыл руки, потом вернулся на кухню, налил из холодильника стакан молока. Бросил короткий взгляд на гору посуды, сел напротив неё за стол, взял с подоконника журнал о мотоспорте и принялся листать. Подписку она подарила ему два года назад на день рождения.

— Ты даже не спрашиваешь, как всё прошло, — сказала она спустя какое-то время.

— У Хайнбрехтов?

— Нет, в Лейпциге.

— Ну и как?

— Тело, которое нашли, — это правда моя дочь.

Он лишь скривил губы и продолжал листать.

— Она мертва! — сказала она.

Он на миг поднял глаза.

— Да, я слышал. Только тебя это, похоже, не очень-то трогает.

В горле и во рту пересохло.

— Тебя, я смотрю, тоже.

— Так это и не моя дочь.

Она вскочила.

— Если бы ты их обеих не лупил, они бы не сбежали. Натали кололась. Не знаю, откуда брала. А потом её кто-то убил и сбросил в реку.

— Я тебе всегда говорил, что из неё ничего путного не выйдет, — пробормотал он. — Небось в Лейпциге пошла на панель.

— Нет, не пошла! Только не моя Натали! — Она сунула ему фотографию под нос. — Посмотри на неё! Из неё всю кровь выпустили.

— Что ты лезешь? — рявкнул он. — Зачем ты притащила эту фотографию домой?

— Сам знаешь, зачем. — На глаза вдруг навернулись слёзы. — Все остальные снимки Натали и Даны ты выбросил.

— Чтобы ты их забыла. От этих девок тебе одно горе было.

— Горе? Как я могу забыть собственных дочерей?

Тимо схватил снимок и дважды разорвал его. Каждый разрыв отдавался у Микаэлы в нутре, как удар. Она оцепенело смотрела, как он смахнул обрывки со стола и они медленно опустились на пол.

— Это единственная память, что у меня осталась о Натали. — Она нагнулась, подняла обрывки и прижала к груди.

— Вот-вот, береги. Привыкай. Скоро и Дана будет так же выглядеть.

— Ты не должен был мешать мне поехать к ним в Лейпциг.

— У тебя была работа, и нам нужны были деньги.

— Хоть один раз!

— А как бы ты их нашла?

— У тебя же остались связи в полиции. — Она, всхлипывая, осела на стуле. — Тебе нужно было только разрешить мне их искать… и всё.

— Ага, а теперь я ещё и виноват, что эта шалава нажралась наркоты, торговала собой, и какой-то обдолбыш сбросил её в реку?

— Да! — Она вытерла слёзы. — И не смей так говорить о…

Руки Тимо она не увидела. Всё произошло слишком быстро — она почувствовала только боль в лице, от которой мгновенно окаменела.

ГЛАВА 5

Едва Инге успела набросить халат, как в дверь позвонили во второй раз. В такой час гостей уже не ждут. Она тихонько подошла к двери и заглянула в глазок.

Господи помилуй!

Она тут же сняла цепочку и повернула замок. На лестничной площадке стояла Микаэла.

— Заходи, моя хорошая. Ты же вся дрожишь.

Микаэла шагнула внутрь, и Инге провела её в гостиную, где та опустилась на диван.

Инге осталась стоять, сжимая костлявые пальцы в кулак.

— Значит, этот мерзавец опять взялся за своё.

Микаэла молчала. Заплывший глаз и разбитая губа говорили сами за себя.

Будь Инге помоложе, она пошла бы к соседу и высказала ему всё, что о нём думает. Полицейский он там или нет — какая разница. Но кто нынче слушает старуху, пережившую ещё ту, мировую войну?

— Сейчас заварю нам чаю, тогда и поговорим, — Инге направилась на кухню. — Так дальше нельзя, Микаэла.

Через пять минут гостья отхлёбывала ромашковый чай и тут же отдёргивалась от обжигающего пара. Губа выглядела ужасающе — вздутая, лиловая.

— Тебе бы льду приложить, чтобы спала опухоль.

— Спасибо, не надо. Лучше посиди со мной, — Микаэла протянула к ней руку.

— Ну, рассказывай, что стряслось?

— Натали умерла.

— О Боже, девочка моя…

Инге обняла высокую, стройную женщину и прижала её голову к своей груди. Так они простояли, наверное, минут десять, пока Микаэла рыдала, выплакивая всю душу. Инге не произнесла ни слова. Да и что тут скажешь? Сейчас могли помочь только объятия и слёзы, которым она наконец дала волю.

Инге повидала на своём веку немало смертей. Ещё пятилетней девчонкой во время войны, и потом тоже. Друзья приходили и уходили — но к уходу близких всё равно не привыкаешь. Особенно если речь идёт о собственном ребёнке.

Когда Микаэла выговорилась, а Инге терпеливо выслушала и заварила свежий чайник, старуха долго смотрела на молодую женщину.

— Муж тебя там, у себя, ждёт?

— Он ушёл. Я не знаю, когда вернётся.

— Хорошо.

Инге на мгновение прислушалась — не хлопнет ли дверь на лестнице. Наконец-то ей представился случай высказать то, что давно лежало на сердце.

— Тебе нужно изменить свою жизнь, собраться с силами и смотреть вперёд.