Читать книгу 📗 "Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Олсен Грегг

«Этот “странный шезлонг”, – писала Фрин, – вместо ткани был обтянут веревками, повязанными поперек самым беспорядочным образом, с узелками то тут то там. Концы бечевки лохмотьями свисали вниз». Для Сесила Битона «жуткий старый шезлонг» стал олицетворением «убожества этих бедных жизней», их «невероятной и ужасающей низости». Кристи, очевидно, затянул одну из этих веревок на шее Кэй Малони.

Кристи не упомянул в суде, но утверждал в своих записях для Гарри, что часто держал в кармане веревку для удушения, когда к нему заглядывали женщины. Это, в конце концов, подразумевало бы преднамеренность преступлений.

Судья вмешался:

– Не хотите ли вы рассказать присяжным, почему вы ее задушили?

– Не думаю, что понимаю причину.

– Был ли у вас какой-нибудь мотив против кого-нибудь из этих женщин, – спросил Кертис-Беннетт, – или против вашей жены?

– Нет, – сказал Кристи, – не было никаких причин. Не было смысла.

Кристи продолжил в том же духе, скупо и бессвязно описывая убийства Риты Нельсон и Гекторины Макленнан. «Я никому не причинял вреда», – утверждал он в один момент. «Должно быть, это сделал я», – в другой. Иногда, словно пытаясь вызвать воспоминания, он на несколько мгновений замирал, поглаживая рукой лоб.

Сесила Битона раздражал Кристи. «Глаза у него яркие, скрытные и болезненные, – писал он, – лоб втянут и полностью изборожден, каждая борозда больше напоминает складку, чем выражает неодобрение, рот тонкий и жестокий, а язык, как у гадюки, постоянно высовывается во время произнесения его тщательно выверенных предложений». По словам Битона, Кристи говорил готовыми фразами «банковского клерка», например: «До этого я ничего не помню». Язык, которым он пользовался, казалось, не имел никакого отношения к тем насильственным действиям, о которых он рассказывал. По словам Битона, длинные паузы между ответами на вопросы были «ужасающе драматичными».

Кристи путано рассказал о своих скитаниях по Лондону, пока полиция искала его. Проведя четыре ночи в общежитии Роутон-хаус, он вышел на улицы, изредка заходя в кинотеатры или ночные кафе. Несколько случайных встреч с ним в последнюю неделю марта – на востоке Лондона, в районах Баттерси, Кингс-Кросс, Паддингтон и Ноттинг-Хилл, – о которых сообщали очевидцы, оказались точными. В какой-то момент, по словам Кристи, он услышал, как люди в кафе обсуждают это дело, и увидел газету с заголовком «Нанесет ли убийца новый удар?»

Кертис-Беннетт спросил подопечного, пытался ли тот скрыться от полиции. Кристи ответил, что совсем наоборот – возвращаясь в западную часть Лондона, он поблагодарил полицейского, который остановил движение, чтобы он мог перейти дорогу.

Под перекрестным допросом генерального прокурора Кристи рассказал, что в декабре он уволился с работы, потому что его мучили сильные головные боли.

– Я два с половиной года подумывал уехать, с тех пор как эти черные приехали и поселились в доме.

А почему он спрятал тело Этель под полом?

– Я не хотел разлучаться с ней. Вот почему я положил ее туда. Так она все еще оставалась в доме.

Хилд подробно расспросил Кристи о его попытках скрыть убийство Этель и зачитал рождественскую открытку, в которой Кристи утверждал, что Этель не могла писать из-за ревматизма в пальцах.

– Это, разумеется, была полная выдумка, – сказал Хилд.

– Не совсем, – сказал Кристи, – потому что она страдала от ревматизма довольно долгое время.

Судья наклонился.

– В тот момент у нее не было ревматизма, – сурово заметил судья Финнемор, – потому что она была мертва.

Хилд спросил:

– Если бы четырнадцатого декабря, когда вы убили свою жену в спальне, там был полицейский, вы бы не стали этого делать?

– Не думаю, что стал бы, – ответил Кристи. – Это очевидно.

Когда Кертис-Беннетт поднялся, чтобы спросить у Кристи, считает ли он, что убивать жену было неправильно, тот ответил:

– Я так не думаю.

Хилд снова поднялся, чтобы задать последний вопрос о Берил Эванс.

– Мистер Кристи, – сказал он, – вы дважды давали показания под присягой насчет миссис Эванс. В одном случае вы поклялись, что не убивали ее, а в другом – что убили. Это так?

– Это не может быть так, – сказал Кристи.

– Как, по-вашему, присяжные поверят вам? – спросил Хилд.

Кристи не ответил.

Гарри заметил, что генеральный прокурор был полон решимости подорвать утверждение Кристи об убийстве Берил, поскольку это ставило под сомнение обвинительный приговор ее мужу за убийство Джеральдины.

Кристи покинул свидетельскую ложу, где провел в тот день чуть более полутора часов.

Установленный микрофон изменил впечатление Фрин о Кристи. Теперь, когда его могли слышать все, он перестал быть «маленьким расплывчатым безумцем», а стал «практичным деловым человеком» и «мужчиной в центре внимания». Он внезапно переходил от одного образа к другому, от неуверенного просителя к надутой примадонне. Казалось, ему доставляет удовольствие жонглировать приемами и приковывать к себе внимание суда. «Это был очень злой и очень хитрый человек, – сказала Фрин, – если, конечно, его можно назвать человеком, а не чудовищем. Микрофон позволил всему залу суда услышать его, но также, как ни странно, позволил всем в зале увидеть этого человека таким, каков он был на самом деле».

Кертис-Беннетт вызвал в зал последнего свидетеля. Доктор Хобсон заявил – утверждения Кристи о том, что он не помнит своих преступлений, были искренними. Во время каждого убийства Кристи вычеркивал из памяти осознание того, что поступает неправильно. Хобсон признал, что временами Кристи лгал впоследствии, но в других случаях бессознательно подавлял неприятные факты.

– Я полагаю, что эти трюки с памятью или избегание перехода к тревожным темам необходимы для сохранения его самоуважения, – объяснил Хобсон, – для сохранения выдуманного ореола, который он сам о себе создал, а не для того, чтобы избежать самообвинения.

Если его воспоминания об убийстве Этель были неточными, то это потому, что «Кристи любил свою жену так, как только можно любить кого-либо». Ему было невыносимо осознавать, что он убил ее.

Хобсон предположил, что Кристи страдал от тяжелой истерии, которая была следствием отравления ипритом во время Первой мировой войны. Его тяга к мертвым телам, по мнению Хобсона, уходила корнями в детство, когда он был заворожен зрелищем своего умершего деда. Позже, работая полицейским и патрулируя разбомбленные улицы Лондона, он был очарован телами, которые находил в разрушенных зданиях. Хобсон сказал: после убийств, «я думаю, он испытывал некоторое чувство удовлетворения, продолжая жить на Риллингтон-плейс, когда рядом с ним находились трупы».

Доктор считал, что гнев Кристи по отношению к женщинам был вызван его первым сексуальным контактом. В возрасте шестнадцати или семнадцати лет он вступил в связь с девушкой в Галифаксе, но обнаружил, что не может «удовлетворить» ее. На следующий день его друг занялся с этой девушкой сексом, и она рассказала ему о своей неудачной интрижке с Реджем. Некоторое время, по словам Хобсона, Кристи называли «прозвищем, которое подразумевало, что он не совсем мужчина».

– Вам не обязательно называть это слово, – посоветовал Кертис-Беннетт.

В ходе перекрестного допроса генеральный прокурор спросил доктора Хобсона, одобряет ли он характеристики Кертиса-Беннетта, в которых Кристи назван «маньяком», «буйным сумасшедшим», «бешеным, как мартовский заяц» и «безнадежно и абсолютно безумным».

– Ни одна из этих характеристик не была сделана по вашему совету? – спросил Хилд.

– Нет, – ответил Хобсон.

– И вы согласны, что эти характеристики были абсолютно ненаучными? Рассчитанными на то, чтобы ввести кого-либо в заблуждение?

Хобсон заколебался.

Кертис-Беннетт вскочил:

– Я имею право вести это дело, – сказал он, – без указаний, как его вести, даже если их дает генеральный прокурор.

Хилд перефразировал свой вопрос:

– Вы согласны, что было бы совершенно неуместно назвать его безнадежно и абсолютно безумным?