Читать книгу 📗 "Словно мы злодеи - Рио М. Л."

Следующую строчку я вспомнить не смог, поэтому остановился и сел на пятки. Что дальше? Я понятия не имел, так что заполз поглубже в камин и начал монолог заново, снова принявшись мести. Самый плотный холмик пепла развалился под щеткой, но, когда я тащил ее к себе, за щетиной что-то потянулось. На дне камина обнаружилось нечто длинное и перекрученное, как змеиная шкура. Ткань.

Просто обрывок, дюймов пять длиной и два шириной, загибавшийся по краям. Один конец был тяжелее, по нему шла двойная строчка – может, воротник рубашки или шов на рукаве. Я склонился над ним и тихонько подул, так что в воздух взвились несколько хлопьев пепла. Ткань, когда-то белая, была сильно опалена и запачкана чем-то темно-красным, густого цвета, как вино. Пару мгновений я в страхе смотрел на нее, потом застыл, как был, на коленях у камина – меня охватил такой ужас, что я не услышал, как внизу открылась дверь. Но шаги на лестнице становились громче, они приближались, так что я, вздрогнув, ожил, сгреб предательский предмет с пола и сунул в карман. Потом схватил совок и щетку и вскочил, держа их наизготовку, как меч и щит.

Я так и стоял, нелепо окоченев, когда в дверях появился Колборн. Его глаза чуть заметно расширились, но он быстро перешел от удивления при виде меня к узнаванию.

– Оливер.

– Детектив Колборн, – неуклюже, ватными губами произнес я.

Он обвел рукой комнату.

– Можно я зайду?

– Если хотите.

Он сунул руки в карманы джинсов. На одном бедре у него поблескивал значок, на другом топорщилась под краем куртки рукоять пистолета. Я положил щетку и совок в ближайшее кресло, дожидаясь, пока он заговорит.

– Разве вы в это время обычно не репетируете? – спросил он, раздвигая занавески, чтобы выглянуть из окна в сторону озера.

– У меня репетиция боя только в пять. – Я порылся в архивах мозга в поисках одного из дыхательных упражнений Гвендолин, надеясь, что от него прояснится в голове.

Он кивнул и загадочно мне улыбнулся.

– А что ты вообще делаешь? Если можно спросить.

– Уборку. – Я отсчитал четыре удара пульса, прежде чем вдохнуть.

У него дернулись губы, точно под поверхностной улыбкой пряталась настоящая.

– Я не думал, что студенты Деллакера из тех, кто сам за собой прибирает.

– Обычно нет. У меня стипендия.

Пять ударов, прежде чем выдохнуть.

Он хмыкнул, точно не совсем в это верил.

– Так тебя приставили тут убираться?

– И это тоже. – Мой пульс начал замедляться. – Я не против.

– Ты ведь из Огайо, да?

– У вас хорошая память. Или вы на меня папочку завели?

– Может, и то и другое.

– Мне волноваться? – спросил я, но волновался уже заметно меньше.

Колборн был более искушенным зрителем, чем те, к кому я привык, но все-таки зрителем.

– Ну, это тебе лучше знать.

Мы смотрели друг на друга. Он так и улыбался двойной улыбкой, и мне пришло в голову, что в других обстоятельствах он бы мне понравился.

– Сложно не волноваться, когда в твоем доме так часто бывает полиция, – сказал я, не подумав.

Он не знал, что я месяц назад подслушал его разговор с Уолтоном. Если он и заметил мой промах, то не подал виду.

– И то. – Он еще раз выглянул из окна, потом пересек комнату и сел на диван передо мной. – Вы много читаете или это просто для красоты?

Он указал на ближайшую полку.

– Читаем.

– Что-нибудь кроме Шекспира читаете?

– Конечно. Шекспир не в вакууме существует.

– Это как?

Я не понимал, ему правда интересно или это какая-то уловка.

– Ну, возьмем «Цезаря», – сказал я, не понимая, какую информацию против нас он надеется из этого извлечь. – На первый взгляд, эта пьеса о падении Римской республики, но еще она о политике Англии раннего Нового времени. В первой сцене трибуны и гуляющие говорят о профессиях и праздниках, как в Лондоне 1599 года, хотя по сюжету должен быть 44-й до нашей эры. Там есть несколько анахронизмов – как часы во втором акте, – но большей частью это работает в обе стороны.

– Умно, – сказал Колборн, подумав. – Знаешь, я помню, как читал «Цезаря» в школе. Нам ничего этого не рассказывали, просто тащили сквозь текст. Мне было лет пятнадцать, и я думал: меня за что-то наказывают.

– Всё может казаться наказанием, если плохо преподавать.

– Это правда. Наверное, мне просто интересно, что заставляет парнишку примерно такого возраста решить, что он хочет всю жизнь посвятить Шекспиру.

– Вы меня спрашиваете?

– Да. Я заинтригован.

– Не знаю, – сказал я. Проще было говорить дальше, чем остановиться. – Я рано попался. Старшеклассники искали мальчика для «Генриха V», мне было лет одиннадцать, и учительница английского отвела меня на прослушивание – она, видимо, думала, что это поможет мне преодолеть застенчивость, – и я каким-то образом оказался на сцене среди всех этих парней с мечами и в доспехах, которые были вдвое выше меня. И вот я выкрикиваю: «Я, может, и юнец, но на этих трех болтунов нагляделся», – просто надеясь, что меня услышат. До премьеры я был в ужасе, но после ничем другим не хотел заниматься. Это вроде зависимости.

Он помолчал, потом спросил:

– Тебя это радует?

– Простите?

– Радует это тебя?

Я открыл рот, чтобы ответить – «да» казалось единственным возможным ответом, – но потом снова его закрыл, усомнившись. Прочистил горло и начал осторожнее:

– Не буду делать вид, что это не трудно. Мы постоянно работаем, мало спим, нам трудно завести друзей вне своей сферы, но оно того стоит уже потому, что нас прет, когда мы стоим на сцене и говорим словами Шекспира. Мы как будто не совсем живем до этого, а тогда все озаряется, и все плохое исчезает, и нам не хочется быть больше нигде.

Колборн сидел нечеловечески тихо, глядя мне в глаза внимательными серыми глазами.

– Ты рисуешь очень хорошую картину зависимости.

Я попытался сдать назад:

– Звучит слишком драматично, но мы так устроены. Мы так все чувствуем.

– Увлекательно.

Колборн следил за мной, его пальцы были переплетены между коленями, поза небрежная, но каждая мышца в теле напряжена в ожидании. Тиканье часов на камине звучало оглушительно громко, било меня точно по перепонкам. Лоскут из камина оттягивал карман, как свинцовый шар.

– Что ж, – продолжил я, спеша сменить тему, увести разговор прочь от того, что только что сказал. – Что вас к нам привело?

Он откинулся назад, расслабляясь.

– Иногда мне становится интересно.

– Что именно?

– Про Ричарда, – сказал он; было мучительно слышать, как он так легко выговаривает имя, которого мы избегали, как ругательства, как скверны куда большей, чем вечная наша нецензурщина и непристойности. – А тебе нет?

– Я в основном пытаюсь об этом не думать.

Взгляд Колборна скользнул от моих ног к лицу и обратно. Оценивающий взгляд. Измеряющий глубину моей честности.

– Я не могу не думать, что же случилось в ту ночь, – сказал он, лениво барабаня пальцами по подлокотнику дивана. – Все, похоже, помнят ее по-разному.

В его голосе слышался едва уловимый, сладкий вызов. Ответь, если посмеешь.

– По-моему, все ее по-разному провели. – Мой голос был холодным и невыразительным, нервы снова улеглись, потому что он дал мне роль, а в подборе актеров он был не изобретательнее Гвендолин. Я был на обочине, в стороне, упрямый свидетель, которого можно и переубедить. – Это как с новостями по телевизору. Когда случается катастрофа, что, все помнят ее одинаково? Мы все видели происходящее с разных точек, под разными углами.

Он медленно кивнул, обдумывая мой отпор.

– Наверное, с этим не поспоришь. – Он поднялся с дивана. Выпрямившись, перекатился на пятках, взглянул в потолок. – Вот в чем проблема, Оливер, – сказал он, обращаясь скорее к люстре, чем ко мне. – Оно все математически не складывается.

Я ждал, что он разовьет мысль. Он не стал, и тогда я сказал:

– В математике я никогда не был силен.

Он нахмурился, но по его лицу пробежало что-то веселое.