Читать книгу 📗 Совиные врата (ЛП) - Грубер Андреас

Братья Бьёрн и Нильсен оказались рослыми, грубо скроенными мужиками. Судя по заметкам Према, отличить их друг от друга было нетрудно.

Бьёрн, младший, раз в неделю брил голову наголо, чтобы всякий мог прочесть на его лысине вытатуированные названия грузовых судов, на которых он нанимался матросом. Несомненно, из двоих он был умнее.

Нильсен, его старший брат, тоже был детина что надо, но куда безумнее. Однажды на русском грузовом судне он, поспорив, ножом отсёк себе три фаланги пальцев. Я слышал об этих играх и испытаниях храбрости, когда мужчины за деньги калечат сами себя. Мне совсем не хотелось знать, какие ещё шрамы украшают его тело.

Йертсену было около пятидесяти, и он считался старшим среди землепроходцев. Бывший углекоп страдал тягой к спиртному, а потому пил исключительно разведённое в воде сухое молоко. Кроме того, он отказывался от всякой пищи, уже лишился зубов и исхудал до измождения. Теперь в нём не набралось бы и пятидесяти килограммов.

Причиной такой жизни, по всей видимости, стала авария в шахте, где Йертсен две недели пролежал под завалом. Под землёй ему являлись голоса и видения — или случались иные душевные переживания; не более чем бредовые картины, какие вполне могут возникать от обезвоживания и нехватки кислорода.

С тех пор он зарёкся пить, истязал себя и постился на грани возможного. Остальные землепроходцы прозвали его Священником, потому что каждый вечер он читал Библию и донимал товарищей подходящими к случаю цитатами.

О Рённе было написано немного. Молодой парень сбежал из Французского иностранного легиона, нанялся на датское китобойное судно и в конце концов оказался на Шпицбергене. За поясом он таскал допотопный револьвер и штык британского солдата времён Англо-бурской войны; штык он беспрестанно точил о брусок — чем, как утверждал Прем, сводил остальных с ума.

Лиисе Туюнен, девушке из финского города Лаппеэнранта, было девятнадцать лет; она была младшей в группе. Если не считать привычки ночевать в собачьем загоне с хаски, Лииса казалась единственной нормальной во всей этой компании.

Что могло заставить совсем юную девушку проводить жизнь на станции на краю света, среди одних безумцев? Заметка на следующей странице отвечала на этот вопрос.

По-видимому, она бежала из Лаппеэнранты, чтобы избежать суда: собственного деда она изрядно покалечила. Кроме того, Лииса пригрозила избить до больничной койки всякого, кто хотя бы попытается к ней прикоснуться.

Я захлопнул папку.

Прежде собеседования на пригодность проводил я, но вот уже год этим занимался Прем. Насколько я мог судить, рука у него в этом деле была не слишком счастливая. С другой стороны, эпоха специалистов давно миновала, и я сам знал, как чертовски трудно нанять толковых шахтёров на несколько месяцев работы на острове.

Приходилось брать тех, кто попадался, — убийц, воров, картёжников, дезертиров или религиозных фанатиков. Не надо было быть большим знатоком людей, чтобы понять: станцией заправляет дикая ватага, готовая вспыхнуть, как пороховая бочка. Видимо, других людей на такую работу было попросту не сыскать.

К тому же работа в стволе представляла собой душевную и физическую нагрузку, способную свести с ума даже нормального, крепкого человека. Скрежет штыка, который точил Рённе, и библейские изречения Йертсена, вероятно, немало способствовали тому, что нервы у остальных были натянуты до предела.

Я взглянул на часы. Если Прем придерживался расписания, висевшего в шахтном зале, восемь часов назад он запустил дизельный двигатель на своей гондоле. С тех пор клеть поднималась из глубины со скоростью почти восемь километров в час.

Вообще-то я собирался сделать несколько записей в дневнике, но вместо этого всё время смотрел на стрелки, мучительно медленно ползущие вперёд. Через час Прем должен был прибыть к нам. Сразу после этого мне предстоял с ним серьёзный разговор.

Пусть он и был руководителем проекта на месте, но, если понадобится, я отстраню его от должности прежде, чем положение выйдет из-под контроля.

Наконец я вышел из своей каморки и направился в «Казино», чтобы самому составить мнение о команде. Навстречу мне ударило облако дыма и тяжёлых испарений. Хотя Прем, некогда столь чопорный инженер Берлинских моторных заводов, два года назад объявил на станции полный запрет на курение и алкоголь, «Казино» было сплошь затянуто дымом.

Пол был засаленным; повсюду стояли бутылки, валялись мусор и остатки еды. Дела и протоколы громоздились в шкафах, местами совершенно вперемешку, а по углам высились кучи сломанных инструментов.

За одним столом сидели землепроходцы и играли в карты. Более грубых мужиков я в жизни не видел. Если бы я сразу пошёл в «Казино», мог бы не заглядывать в досье: одного их вида хватало, чтобы сказать о компании больше, чем любые слова.

Я решил подождать, пока они закончат партию. Поэтому прошёл через комнату, зачерпнул из ёмкости кружку воды — кроме воды, сухого молока и алкоголя, пить здесь было нечего — и сел за шаткий стол.

На мгновение стало тихо, но, окинув меня оценивающими взглядами, они снова потеряли ко мне интерес. Две горы мускулов, должно быть, и были братья Бьёрн и Нильсен: один с бритой головой, другой с недостающими фалангами. Старик с впалыми скулами и провалившимися глазами, очевидно, был Йертсеном, а мужчина, поигрывавший барабаном револьвера, — вероятно, Рённе.

В пятой фигуре я, несмотря на её хрупкое сложение, с первого взгляда не признал бы молодую женщину. Светлые волосы Лиисы были убраны под кепку. Только несколько прядей выбивались наружу; в них торчали соломинки из собачьих будок.

Щёки у неё были измазаны сажей, ногти — такие же грязные, как у мужчин. На ней тоже были свитер с высоким воротом, серый рабочий комбинезон и крепкие ботинки с металлическими носами.

Лишь со второго взгляда я заметил тонко очерченные губы, маленький курносый нос с веснушками, длинные ресницы и красивые тёмно-карие глаза. Если бы эту девушку окунуть в ванну, как следует вычистить щёткой, причесать и вместо промасленной рабочей робы надеть на неё милое платье, из неё наверняка вышла бы опрятная юная барышня.

Но я подозревал, что именно этого она всеми силами и старалась избежать — по крайней мере в таком месте.

Когда шахтёры закончили карточную партию, я подошёл, чтобы пожать руку каждому, — Лиисе первой.

— Истинный джентльмен, — проворчал Нильсен по-норвежски. — Господин Бергер, видать, сразу понял, что ты не уродливый мальчишка. Хоть и выглядишь точь-в-точь как он.

Все засмеялись; одна Лииса надула губы.

Хотя они знали моё имя — очевидно, Хансен предупредил о моём приезде, — я всё же представился. Затем сел к ним, и разговор сразу зашёл о стволе: частью по-норвежски, частью по-немецки.

Землепроходцы называли ствол Сооружением — так же, как называл Прем. Только Йертсен, молчаливый, иссохший Священник, открывавший рот лишь тогда, когда ему действительно было что сказать, именовал его стволом фон Хансена, а участок, начинавшийся с семидесятого километра, — так называемой зоной фон Хансена.

Я не знал почему. То ли потому, что Ян Хансен принял руководство землепроходцами и они повиновались ему беспрекословно, то ли потому, что его брат Карл Фридрих фон Хансен стал нашим крупнейшим финансистом и нанимателем.

Хотя Йертсен говорил мало, мне показалось, что он и Лииса расположены ко мне больше других. Рённе же и братская пара, Бьёрн с Нильсеном, были людьми иного склада.

Они отпускали грубые шутки, шумно гоготали и вели себя как строители в дрянном трактире, но при этом следили за каждым моим движением и жестом, словно изучали меня. Для них моё присутствие на острове наверняка выглядело как проверочный визит. Видимо, Хансен и Прем предоставляли им полную свободу, и теперь они опасались, что этому может прийти конец.

По станции прокатился крик.

— Человек ранен!

Голос Хансена. Он доносился из шахтного зала.