Читать книгу 📗 Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси

— Мальчики, не смейте лазить на крышу курить травку, — предупреждала Розали сыновей. Малейшего недоразумения хватило бы, чтобы эти охотники за наградой сорвались с цепи.

Она включала телевизор в надежде услышать хоть какие-то обнадеживающие новости. Когда заканчивались репортажи об экстренных совещаниях крупных корпораций и интервью со спокойными, тихими финансовыми аналитиками, на трибуне в зале брифингов Белого дома пару раз в неделю появлялся Уэсли Бэрфут. Он объяснял людям, почему нужно сохранять спокойствие и к какому результату всё это приведет. Розали верила ему. Он ведь был их Уэсли — молодой, искренний, с горящим взглядом, умевший подобрать именно те слова, которые ей так нужно было услышать.

Три вечера в неделю президент Янсен выступал по телевидению с обращениями к народу. Он подробно растолковывал гражданам, почему события принимают такой оборот, смотрел на них пронзительным, но абсолютно спокойным взглядом и рассказывал, как правительство трудится ради того, чтобы привести Америку к новой, безопасной эпохе. Они с Уэсли Бэрфутом составляли отличную команду, если можно так выразиться. По крайней мере, Розали считала именно так.

Работодатель Розали, владелец компании «Импорт и экспорт Мо Голденбаума» Мо Голденбаум, в отличие от нее, сторонником Янсена не был. Он приехал из Южной Африки вместе со своими двумя братьями и привык решать дела жестко и без лишних сантиментов. Если он считал Янсена свиньей и шутом, то заявлял об этом прямо. Если хотел, чтобы конкурент харкал кровью, то так и шипел ему прямо в лицо. Каждое выступление Янсена по телевизору на следующий же день вызывало у Мо Голденбаума бурю негодования: он честил президента лжецом, фашистом и коммунистом. Он слушал длинноволновое радио и мог часами рассуждать о чем угодно — от глубокого кризиса в автомобилестроении до мнения зарубежной прессы о происходящем в США. Как будто последнее хоть немного заботило Розали. Ее куда больше волновало то, что случится завтра прямо здесь, а потому приходилось прислушиваться к тем, у кого была власть. Так что она включала телевизор и, как обычно, приветливо махала рукой Уэсли, представлявшему на экране президента.

— Выруби это гребаное дерьмо, мам! — кричали мальчишки из соседней комнаты. — Придушить бы этого ублюдка Янсена!

Да, теперь мало кто прислушивался к словам Уэсли.

Интересно, а стал бы Уэсли слушать ее?

Глава 17

За окном Уэсли на кустах лопались почки, и совсем скоро деревья перед Офисным зданием имени Дуайта Эйзенхауэра должны были окраситься в нежно-зеленый цвет. Самое время встрепенуться и стряхнуть с себя уныние — каждая клеточка его тела требовала этого, но Уэсли не чувствовал ничего, кроме одиночества. Посреди самого оживленного здания в мире он сидел скованный и подавленный, словно одиночка в канун великого праздника. Наступали дни, когда душу безраздельно захлестывали самобичевание и горечь, если не находилось сил им противостоять.

Он закрыл глаза и прислушался к ровному гулу Белого дома, ожидая, пока пульс придет в норму.

День не задался во всех отношениях, и теперь у него оставалось лишь жалкое, богом забытое мгновение передышки перед следующим совещанием.

Рано утром один из охранников у ворот Эппойнтмент-гейт остановил подозрительного типа и получил удар острым предметом. Истекая кровью, он за считаные минуты скончался у подножия кованой решетки, пока нападавшего скручивали подоспевшие солдаты. Находясь в кабинете Томаса Сандерленда, Уэсли смутно слышал сирены спецмашин и крики толпы, быстро захлебнувшиеся под мощными струями водометов. Стало известно, что нападавший был журналистом одного из неоконсервативных изданий. Официальная реакция последовала незамедлительно: все здания, где располагались редакции «Вашингтон таймс», «Уикли стандард», «Американ энтерпрайз» и других неоконсервативных структур, были опечатаны.

Ответный удар оказался неожиданно яростным и жестоким. Вся оппозиция, к какому бы флангу политического спектра она ни принадлежала, внезапно почувствовала смертельную угрозу. Ополченцы вышли из своих укрытий в глуши гор Биттеррут, Смоки-Маунтинс, болот Эверглейдс и многих других мест, одновременно атаковав военные базы и полицейские участки везде, где нащупали слабину. Бои были кровопролитными, яростными и прекратились так же внезапно, как и начались, оставив после себя ужасающие разрушения. Начальник штаба обороны генерал Пауэрс пытался преуменьшить масштабы катастрофы, но доклады разведки были шокирующими. Со стороны сил правопорядка исчисление погибших шло на сотни, тогда как потери ополченцев были ничтожно малы, практически равны нулю. Эти столкновения наглядно продемонстрировали чудовищную разницу в боевом духе сторон. Более того, по оценкам экспертов, всего за десять дней боев ополченцы умудрились удвоить свои запасы оружия. Генералу Пауэрсу предстояло многое объяснить.

Эти известия повлекли за собой экстренное совещание в Министерстве обороны, где в последующие часы представители Министерства внутренней безопасности и ФЕМА выстроили такие сценарии террористических угроз, что у Уэсли и остального аппарата перехватило дыхание.

В разгар этой суматохи позвонила мать из Соломонса, штат Мэриленд. Дрожащим от волнения голосом она рассказала, что отец больше не может выносить происходящее в стране. Он рвал и метал, осыпал ее проклятиями и насмешками за то, что она вообще когда-то работала на Брюса Янсена, и бедной женщине пришлось несладко. Он выбросил в окно все свои значки с партийных съездов демократов, а под конец — и именно от этих слов матери ее голос сорвался, а сам Уэсли тяжело откинулся на спинку кресла — вытащил из шкафа свою старую кадетскую форму и помочился на нее прямо посреди ковра.

Уэсли почувствовал нечто вроде приступа клаустрофобии. И самым страшным было вовсе не ощущение зажатости в этом хрупком тоннеле, который вот-вот должен был либо рухнуть, либо вывести к полному хаосу. Страшнее было оказаться запертым в клетке собственного тщеславия — запутаться в паутине былых глупостей, амбиций и слепой веры в то, что ты лучше других и потому имеешь законное право на завоеванное место под солнцем. Место, уступать которое ты не желал ни при каких обстоятельствах, хотя теперь оно выжигало всё вокруг, превращая в безжизненную пустыню. Как вырваться из этого выжженного края, если ты никогда не останавливался у редких оазисов и больше не помнил, где их искать?

Вот что он чувствовал, а теперь, буквально через минуту, ему нужно было идти в Овальный кабинет и под диктовку записывать тезисы для вечернего брифинга.

Президент выглядел ужасно, и у него были на то все причины. Он сидел за столом с темными кругами под глазами — бледная тень того человека, который с безупречно зачесанными назад волосами и твердым взглядом выступал перед нацией вчера вечером и должен был снова говорить с ней через пару часов. Он обвел взглядом присутствующих:

— Полчаса назад я получил очередную угрозу убийства, и на этот раз мне придется отнестись к ней серьезно. Каким-то образом злоумышленнику удалось подбросить записку прямо в шкафчик одного из агентов Секретной службы. — Он кивнул в сторону вице-президента Сандерленда, который держал в руках копию послания.

— Оригинал отправлен на экспертизу. Отпечатков пальцев на нем не обнаружили, так что пока мы знаем лишь одно: текст, по всей видимости, распечатан на одном из наших принтеров и на официальной гербовой бумаге Белого дома.

Записку пустили по кругу.

— Чертовщина какая-то... — пробомотал Дональд Беглаубтер, перечитывая листок снова и снова, словно пытаясь убедиться, что почерк автора ему не знаком.

Уэсли тоже пробежал глазами текст: «Американский президент давал присягу защищать Конституцию. Брюс Янсен нарушил эту клятву и обязан объявить о своей отставке до четырех часов утра. В противном случае до захода солнца ему перережут горло, как свинье».