Читать книгу 📗 "Призраки воды (СИ) - Тремейн С. К."

Засыпаю я почти мгновенно. Меня будит свет, на часах три. Настойчивое голубое мерцание наполняет комнату, пробиваясь в щель под дверью. И внезапно гаснет.

Что это?

Я слышу сбивчивый детский голосок, но не за дверью, а где-то надо мной.

Мама, я здесь…

А потом — пронзительный вопль, отовсюду. Я цепенею от ужаса.

Потому что кричит моя дочь.

46

Я встаю. Я не хочу вставать. Я должна встать. Потому что это не пьяные вопли, нет, — так кричит кто-то, кому очень больно или очень страшно. Пронзительный крик раздается каждые пять секунд. Не слова, только отчаянные вопли. Леденящие, полные ужаса.

Крики все громче, голос невероятно похож на голос Минни.

Я включаю свет. Призываю весь свой профессиональный опыт, я должна сохранять самообладание исследователя. Я не верю в привидения, в Балду есть какой-то феномен, суть которого пока непонятна, и длится это уже давно, но рано или поздно все получит рациональное объяснение.

Если только я смогу преодолеть ужас.

Я выбираюсь из кровати — и у меня тут же перехватывает дыхание. Босые ноги оказываются в ледяной воде. Вода разлита по всей спальне. Но откуда? Смотрю на потолок: протечек нет. Из-под двери ванной тоже не течет. Но в центре комнаты большая лужа, будто Элиза Тьяк выбралась наконец из подвального колодца и заглянула в мою комнату, неся своих близнецов, с которых стекала вода.

Мама…

Набрасываю пальто на ночную рубашку.

Снова кричат. В коридоре, где-то недалеко. Наверняка все в доме слышат и уже сбежались на крики, потому что кричат словно под пыткой. И голос так похож на детский.

Распахиваю дверь. Темно и пусто — никого. Я одна. Неужели криков девочки не слышит никто, кроме меня?

Хлопаю ладонью по выключателю, вспыхивает свет. Крики снова нарастают, словно в кого-то втыкают нож. Площадка перед лестницей вся в серебристых потеках ледяной воды. Крики еще громче — непереносимы. Теперь это один долгий, пронзительный вопль, его разносит сквозняк, остро пахнущий морем.

Где же все?

— Малколм?! Майлз?!

Ответа нет. Ждать некогда. Мучительные вопли настойчивы, я должна что-то сделать, вдруг это Грейс? Кричит как будто девочка, и звук исходит из дальней спальни. Синее свечение, которое я видела до этого, мерцает под дверью в конце коридора.

Порыв ветра, крики. С каждым моим шагом все безумнее, все громче.

Неужели у меня приступ лунатизма? И я направляюсь к гавани?

Проверяю себя. В буквальном смысле: осматриваю руки, ноги. Отмечаю предметы вокруг. Я не сплю, все происходит на самом деле.

Крик нарастает и нарастает, словно пытка усиливается.

Я приближаюсь к двери. Пронзительные крики причиняют физическую боль, я зажимаю уши.

До двери несколько футов. Голубое мерцание пляшет вдоль косяков. Это пустующая гостевая спальня. Крики становятся прерывистыми, они теперь тише, но при этом эмоциональнее. Я почти различаю слова. Слова боли? Мольбы о прощении?

— Мама.

Я тянусь к дверной ручке, готовясь встретиться лицом к лицу с собственным безумием. Но я полна решимости. Я хочу встретиться с тем, что за этой дверью, понять, что там такое. Я вне себя от страха, но даже в таком состоянии остаюсь исследователем.

А вдруг там Минни? Вдруг это не Элиза Тьяк, а Минни, моя дочь, сочащаяся водой из бухты Сент-Мавеса, вдруг это она бродит по коридорам и по спальням, а сейчас желает предъявить обвинение своей матери?

Крики снова делаются громче, и я распахиваю дверь.

Неотрывно смотрю на открывшуюся картину, не в силах осмыслить ее.

Минни.

Моя умершая, утонувшая дочь висит в воздухе, футах в пяти над деревянным полом. Она словно плывет ко мне. На Минни желтая пижама из “Примарка” — та самая, в которой она утонула. Руки раскинуты в стороны, она висит в воздухе горизонтально, голова обращена к левой стене, босые ноги — к окну справа, одна босая ступня свисает, словно с кровати.

Широко раскрытые глаза дочери уставились в потолок, длинные светлые волосы тянутся к полу. С пижамы, с волос струится вода. Милое лицо так запрокинуто назад, что кажется — у нее сломана шея, открытый рот исторгает леденящие душу звуки. Она истошно кричит, словно видит что-то непереносимое. Словно она левитирует навстречу злу. Может быть, я сейчас наблюдаю ее последние мгновения — когда она тонула, когда ее уносила вода?

Минни вдруг шевелится, и вот она уже извивается, борется с чем-то, но она будто связана, подвешена к потолку, что-то не дает ей двигаться.

Я не отрываясь смотрю на нее. Вопли стихают. Минни больше не извивается, крики переходят в стоны, в жалобных звуках различимо слово.

Папа, папа, папа, папа… папа…

Я стою, оцепеневшая, но я намерена вынести все до конца. Это галлюцинация — и это реальность. Сон может быть реальностью, а реальность — сном. Видение не есть привидение. Оно не просвечивает насквозь, и оно уж точно не невнятная фигура в дурацкой простыне. Передо мной реальная девочка, это действительно Минни, она левитирует в воздухе, в пяти футах над полом, ее лицо мучительно вывернуто к потолку. Я насмотрелась достаточно, мое желание все преодолеть на исходе.

Нет, я этого не вынесу. Ужас обратил меня в ледяной камень. Хочется плакать, но мне так страшно, что заплакать не получается.

Я оседаю на пол и наконец всхлипываю, давлюсь, задыхаюсь, я ползу прочь — прочь, прочь, прочь. Наваливаюсь на дверь, вытаскиваю себя из комнаты. Дверь за мной захлопывается, а я, не в силах двинуться дальше, разбитая, несколько минут корчусь на турецком коврике, прикрывающем полированные половицы коридора Балду, дома в приходе Святого Буриана.

Силы иссякли, но я чувствую, что силы иссякли и у Балду. Мерцание погасло. В воздухе больше не пахнет морем. Пахнет лежалой пылью и воском — запахи старого дома. Я заставляю себя подняться и, пошатываясь, как раненый солдат, бреду к себе в спальню. Замечаю открытую дверь. Комната Майлза. Внутри свет. Я заглядываю. Майлз сидит в углу, он дрожит, обхватив голову руками.

Всем здесь являются призраки. Балду мучит всех. Но только членов семьи. Рациональная часть моего сознания постепенно берет верх над эмоциональной.

Майлз на днях сказал, что это семейное проклятие, династическое, оно распространяется на Тьяков. Триша, Сэм, престарелая Давина — они ничего этого не видят. Они не страдают. Страдают Тьяки. А теперь страдаю и я. Потому что я часть семьи.

Немного успокоившись, совершенно разбитая, вхожу в свою комнату. Думаю о том, что сон может быть реальностью, а реальность — сном, вспоминаю свой сон о Малколме с котом на руках, с котом, похожим на Эль Хмуррито. Я не назову себя последовательницей Фрейда, но я читала его “Толкование сновидений” и знаю, что сны могут быть очень важными. Устраиваю ноющее тело в постели, беру телефон и начинаю писать.

У меня есть отправная точка.

Я видела призрак, а теперь взгляну на увиденное с научной точки зрения. Уснуть все равно не смогу, так что попытаюсь сформулировать и записать мысли.

Такое явление называется унаследованной травмой, оно реализуется посредством эпигенетических процессов. То есть память о страшных событиях может передаваться из поколения в поколение через ДНК или как-нибудь еще, как — мы пока не понимаем. Могут передаваться тяжелые переживания, страх, ужас и так далее. Передается даже склонность к опасному или экстремальному поведению. Склонность к рискованному поведению, самоповреждению, самоубийству.

Известен эксперимент на мышах. Одно поколение мышей подвергали ударам электрического тока, их мучили. Мышам, которых били током, в это же время давали нюхать цветущую вишню. Поэтому запах цветущей вишни — соединение под названием ацетофенон — прочно ассоциировался у них с болью и страхом.

Потом у этих мышей родились детеныши, у тех, в свою очередь, появились собственные мышата — и так три или четыре поколения. И когда мышам в третьем поколении дали понюхать цветущую вишню, они выказали признаки сильнейшего страха, ужаса, боли, словно от удара током. Но их никогда не били током. У них не было личной памяти об этом запахе, и их никогда не подвергали мучениям. Она ждала своего часа в мышиных мозгах с горошину — унаследованная травма.