Читать книгу 📗 Зверь внутри - Хаммер Лотте

Он указал на потолок.

— Нам надо забраться наверх и осмотреть крайние дырки.

Понятно, что это нам относилось к ней.

— Вы хотите узнать, есть ли дугообразные линии возле дырок и в какую сторону ведут дуги, если можно так выразиться?

— Именно. Но школьные леса отправили на экспертизу, а эксперты, когда вывозили тела, пользовались подъемником. К сожалению, они забрали его с собой.

— И что же вы задумали? Ловкости мне, может, и не занимать, но летать я пока не научилась.

Она сама не ожидала, как испуганно прозвучат ее слова. К счастью, он усмехнулся.

— Охотно верю. Так, может, нам… полазать немного по канатам?

Полина Берг оценивающим взглядом окинула потолок и убедилась в правоте шефа. Вполне выполнимая задача. Главное — не робеть.

— А упасть нам никак нельзя.

— Вообще-то можно, но только вот на эту штуку. — Он указал на огромный голубой мат, приставленный к стене.

Пока она снимала обувь и носки, он с трудом перетащил мат в нужное место. Она почувствовала себя почти уверенно.

— Скину-ка я брюки, в них я буду скользить.

— Дуй в раздевалку, там лежат забытые кем-то шорты.

— А если они к моей блузке не подойдут?

— Давай-давай, вперед! Если бы у нас впереди целый день был, а то ты и так у меня массу времени отняла своими разговорчиками.

Она убежала. И настроение у нее было отменным.

Глава 7

Стиг Оге Торсен сидел в кабине своего трактора и тщетно старался привести мысли в порядок. Два дня назад он вернулся домой из отпуска — двадцатидневного круиза с заходом на острова Греческого архипелага. Восхитительные каникулы закончились катастрофой, воспоминания о которой терзали ему душу, сколько бы он ни силился прогнать их прочь. Они, словно кадры из фильма, так и стояли у него перед глазами. Стиг, вздохнув, окинул взглядом тощий осенний лес, спускавшийся по холмам к озеру. В белой дымке тумана редеющая листва расплывалась красно-желтым пятном с редкими мазками зеленого. Серый день, серая водяная гладь, серые тучи. В Греции сейчас тепло, и люди наслаждаются солнцем и морем.

В первый день он ни черта не делал, просто торчал на палубе, пялился на рыбацкие деревеньки — на домики, выкрашенные светлой краской, на привычную суету у лодок.

Кормили в ресторане вкусно, правда, его имя переврали и Стиг Оге Торсен превратился в Тора Оге Стигсена, что создало ему некоторые проблемы на первом завтраке. Ошибку исправили, но на следующий день недоразумение возникло вновь, и ему снова пришлось объясняться. Кносский дворец произвел на него впечатление, там же он познакомился с Майей, веснушчатой, смешливой девушкой из Раннерса. Когда Майя прохаживалась по палубе, ее рыжие волосы развевались на ветру, и она смеялась, бросая хлебные крошки чайкам, сгрудившимся перед ней галдящей толпой. Майя улыбнулась ему, и напрасно она это сделала. Чуть позже он взялся объяснить ей, что такое фосфоресценция, а потом показывал созвездия на ночном небе. Майя все смеялась, и он понял, что она не воспринимает его всерьез.

Так они дошли до Самоса, где гид рассказывала им о греческих математиках Пифагоре, Евклиде и Архимеде, утверждавших, что с помощью рычага и благодаря точке они могут перевернуть мир. Экскурсовод даже начертила палочкой схему на мелком песке, и вся компания датских туристов заинтересованно сгрудилась вокруг нее. Он не доверял изложенному гидом принципу, ведь когда рычаг выскользнул из его маленьких ручонок, отец остался под автомобилем с раздавленной грудной клеткой. Но он, конечно, ничего об этом не сказал, только спросил, знал ли Архимед, что земля круглая. Экскурсовод стерла свой чертеж, а все остальные неодобрительно покосились на него, и Майя тоже бросила в его сторону раздраженный взгляд.

На пляже под Салониками они купались, а потом улеглись на песок подсохнуть на солнце. Они были одни, и он впервые коснулся ее, осторожно и нежно проводя рукой по голове. Пальцы зарылись в ее мокрые кудряшки, и они словно слились в какой-то долгой томной ласке, когда его рука нежила ее волосы. А потом случилось то, что и должно было случиться. Майя удовлетворенно вздохнула, и он услышал стоны своей матери, почувствовал, что касается материнских волос, увидел ее белые руки, ощутил соленый вкус ее щек, касание ее кожи. И почуял запах ее лона.

И тогда, сам того не желая, он произнес слова, жуткие слова.

Майя поднялась и стала одеваться, а он тщетно пытался ей что-то объяснить. Рассказать о медвежьей стране, где медведица плакала, потому что медведь-отец был слишком мелок, а потом и вовсе сгинул, о слезах медведицы, виновником которых был он, медвежонок, о медвежонке, которому следовало поцелуями осушать материнские слезы и которому приходилось утешать медведицу, а еще о ночи, той ужасной ночи.

Майя ушла.

Ушел и он, в одних плавках, впопыхах подхватив одежду, словно за ним кто-то гнался. Он долго бесцельно шатался по пыльным, пустынным, сверкавшим на солнце полевым дорогам, вдоль и поперек изрезавшим ландшафт, пока силы его не оставили. Босые ноги покраснели и опухли. Он сорвал с куста шип и проколол им волдыри. Боль стала тише, но эту боль еще можно было терпеть. Внутри же у него тысяча глаз по-прежнему смотрела назад, каждая пара — в свою ночь. Ему так хотелось их проколоть, один за другим, но шип был ему уже не помощник. Вот так сидел он на обочине какой-то дороги, в незнакомой стране, униженный за свое высокомерие — за свою мимолетную веру в то, что он в состоянии сам наладить свою жизнь, — а вокруг стрекотали цикады, и возвышавшаяся вдалеке гора смотрела на него с издевкой.

Гортанные крики ворона донеслись из леса, вернув Стига Оге Торсена к действительности. Он опасливо поежился: кто знает, какие несчастья напророчила птица. В его задачу входило поддерживать огонь в костре, который Ползунок разжег на его поле, пока он отдыхал. В шахте находился микроавтобус, которого он так никогда и не видел. Он умело сдал назад, чтобы прицеп оказался параллельно шахте, и смог сбросить мешки с углем и дрова прямо в огонь.

Компрессор заглох, он добавил бензина и снова включил его. Под шахтой они прорыли воздушные каналы, по которым поступал кислород, и пламя сразу взметнулось вверх. Потом он вывалил содержимое прицепа через борт. Жару тут же прибавилось, и он вспотел. По расчетам Пера Клаусена, температура в шахте должна достигать 2200 градусов. Железо расплавляется при полутора тысячах, сталь — при тысяче восьмистах, так что когда полиция прибудет на место, там мало чего останется. Но одно дело расчеты, а другое — действительность. Этот урок он вызубрил наизусть на чужбине.

Глава 8

Конрад Симонсен чувствовал себя выжатым как лимон. Рабочие дни, которым, казалось, нет конца, превратились для него в мученье, и с годами ему становилось все сложнее подолгу сосредотачиваться на работе, особенно когда ее было много и ему приходилось спешить. От него как ни от кого другого ждали, чтобы он быстро все разрулил и дал соответствующие указания. Это было непросто: порой та или иная ситуация представлялись такими запутанными, что Симонсену оставалось лишь делать вид, будто он все четко спланировал, будто он знает в деталях, что произойдет в течение следующего часа, и точно помнит, что сам сказал час назад. Этот спектакль его неимоверно раздражал, а люди утомляли. Правда заключалась в том, что он соскучился по мягкому продавленному креслу, хорошей книге и по сандвичу с помидорами и некрепким чаем перед сном. Тут он вспомнил, что ничего не купил на ужин и вряд ли уже успеет это сделать. Он подавил зевок и сосредоточился на человеке, сидевшем напротив.

На первый взгляд Пер Клаусен выглядел весьма убого в своем натянутом на грязный свитер застиранном комбинезоне; одна лямка была наспех пришита черными нитками, другая — примотана к пуговице проволокой. Темно-русые волосы растрепаны и давно немыты. Лицо — резкое, угловатое, точно вырубленное топором, с выступающими скулами. Кожа нездоровая, желтоватого оттенка. Однако Конрад Симонсен достаточно насмотрелся на опустившихся людей, чтобы согласиться с Полиной Берг в том, что Перу Клаусену до дна еще далеко. Инспектор отметил, что допрашиваемый почистил зубы, что вылинявшая майка под свитером — чистая, а ногти аккуратно подстрижены. И еще то, как он смотрел на Симонсена… В глазах сторожа не было ни злости, ни страха.