Читать книгу 📗 Своенравная наследница - Сэдлиер Анна Тереза » Страница 27

Закончив письма, я позвонила коридорному и попросила немедленно отнести их на почту. Мне казалось, что они будут идти в Ирландию целую вечность и что я никогда не получу ответа. Потом я стояла у окна и смотрела на улицу, все еще ярко освещенную. Последние прохожие торопились домой из театров. Мимо отеля проезжали коляски и конки с запоздавшими пассажирами, большой город не замолкал даже в этот поздний час.

Глава XXII. В монастыре

В четверг я, как обычно, отправилась навестить Уинифред. Она вышла в тускло освещенную приемную, и мне показалось, что часть ее прежнего сияния вернулась. Ее маленькую изящную фигурку не могло испортить даже форменное платье. Волосы она попыталась пригладить, как того требовали правила, но они все равно вились как вздумается. Глаза ее блестели, лицо, хоть и бледное, было ясным и здоровым. Она была так по-детски свежа и прелестна, что все посетители в приемной — а был день визитов — обернулись посмотреть на нее, и я слышала, как о ней шептались.

Мы поговорили о ее школьных делах — уроках и буднях монастырской жизни. Уинифред втянулась в утомительный распорядок дня, привыкла к новой среде и даже завела нескольких приятельниц.

— Я теперь пою в хоре, — сказала она, — и мне очень нравится. Вы пели в хоре, когда были девочкой?

— Нет, — ответила я, — у меня совершенно нет слуха.

— Мне кажется, что лучше всего мой голос звучит среди холмов. Помните дерево над Дарглом, на котором я любила сидеть? Мою песню река уносила далеко-далеко.

— Прекрасно помню, — согласилась я, — старинные ирландские баллады отлично подходят к твоему голосу. Но я рада, что ты заинтересовалась хором и уроками пения.

— Да, и многие другие уроки мне тоже нравятся. А еще мы ставим пьесу, я играю роль индианки.

— Это очень подходящая для тебя роль, — заметила я. — Ты выросла на воле и легко можешь вжиться в такой образ.

Говоря это, я осознала, что окружающим сразу бросается в глаза дикая, свободная грация Уинифред, присущая всем детям Природы.

— Вот и сестра, которая раздавала роли, то же самое сказала, — согласилась девочка. — Быть индианкой весело: я ношу перья на голове, крашу лицо, юбка у меня из бусин и покрывало, вышитое перьями! Вот бы Барни с Мойрой удивились!

И она рассмеялась, вообразив эту картину.

— Бабушка бы тоже удивилась, — вздохнула я. — Жаль, что она не сможет на тебя посмотреть, даже если ты будешь стоять прямо перед ней.

— Бедная бабушка, — тихо сказала Уинифред, — увидеть бы ее сейчас… Но что толку мечтать об этом.

С недетским самообладанием, которое я часто в ней замечала, она сменила тему.

— Уинифред, — наконец спросила я, — а ты помнишь своего отца?

Она удивилась неожиданному вопросу.

— Я уже говорила вам, мне кажется, что это он хлопнул дверью, когда поссорился с моей мамой.

— Да, — согласилась я, — думаю, это был он.

— По-моему, он был не очень добрый человек, — задумчиво продолжила Уинифред. — Наверное, это он увез меня в замок. Помню, что он был одет в черное и казался грустным. Он взял меня за руку, мы вышли из дома и пошли по улицам, а потом он посадил меня на лошадь перед собой и увез. Вот и все, что сохранилось о нем в моей памяти.

— Знаешь, Уинифред, дитя мое, говорят, что он жив, — заметила я. — Ты бы хотела увидеть его снова?

— Конечно, — воскликнула она, — но раз он столько лет не подавал о себе вестей, то, значит, не хочет меня видеть. Мы ничего друг о друге не знаем.

— Я никогда тебе не говорила, Уинифред, — продолжила я, — но с твоим отцом я была знакома. Он добрый и благородный человек.

— Правда? — удивилась Уинифред. — Почему же тогда вы раньше мне об этом не говорили? — На ее личико набежала тень, и в голосе зазвучала потаенная давняя обида. — Впрочем, не важно. Я ему не нужна, иначе он бы не бросил меня.

Это было вовсе не то направление мыслей, которое я пыталась привить девочке, я испугалась, что все испорчу.

— Может быть, он думал, что ты умерла? — предположила я.

Уинифред недоверчиво рассмеялась и покачала головой. Я еще в Ирландии замечала, что в минуты волнения или беспокойства девочка срывала цветок или листочек и рвала его на мелкие кусочки. Теперь на ее лице застыла тревожная улыбка, в руках за неимением цветов она теребила носовой платок.

— Уинифред, — тихо и твердо сказала я, наклоняясь к ней, — ты не должна допускать мысли о том, что твой отец забыл тебя или никогда не любил.

Слезы показались у нее на глазах, но она усилием воли подавила их и опять сменила тему, потому что была крайне взволнована. У ее отца была такая же привычка.

— Вы же никогда не видели нашу классную комнату? — спросила она.

Я ответила, что нет.

— Тогда я спрошу, можно ли вам ее показать, — сказала она и отправилась за разрешением.

Мы поднялись по широкой лестнице и прошли по сверкающему, чисто вымытому коридору со сводчатыми потолками и окнами. Уинифред пританцовывая шла впереди, показывая мне дорогу.

Она открыла дверь в пустую классную комнату с наполовину стеклянной дверью и низкими широкими окнами. Там стояли ряды парт, а на возвышении красовался стол для учителя. По стенам висели географические карты, гравюры с изображением сцен из Священной истории, полки украшали статуэтки Пресвятого Сердца и Пресвятой Девы, перед которыми стояли цветы в изящных вазах. Одну из стен занимала огромная доска.

Уинифред прошла к одной из парт у окна и воскликнула:

— А это моя!

Я подошла к ней и села на стул, надежно прикрученный к полу. В это мгновение на подоконник прилетела птичка, устроилась поудобнее, повертела головкой и вдруг защебетала.

— Она часто прилетает, — Уинифред посмотрела на маленькую бурую птичку с нежностью, — иногда я кормлю ее крошками. Она напоминает мне о малиновке отца Оуэна. Интересно, она может перелететь океан?

Я рассмеялась.

— Или передать привет другой птице.

— Но не раньше весны, — серьезно сказала Уинифред. — Когда я вижу эту птичку в холодные ненастные дни, то вспоминаю слова отца Оуэна: «Малиновка трудится в любую погоду, да еще пытается петь и веселиться».

— Наверное, ты пытаешься ей подражать? — спросила я.

— Не очень-то мне весело. Наставницы говорят, что я упрямая и непостоянная и настроение у меня меняется дважды в день.

Я ничего не сказала, и тогда она продолжила:

— В Ирландии меня называли Своенравной Уинифред, потому что никто не мог заставить меня поступать по чужой воле. Бабушка Мэхен говорила, что я изменчива, как холмы: когда солнце заливает их светом, они становятся золотыми, а в пасмурный день они темные и угрюмые.

— Как Найал, — добавила я.

— Не смейте говорить плохо о Найале! — воскликнула Уинифред с внезапной страстью.

— Я ничего дурного не имела в виду, но у него действительно изменчивая натура, — сказала я. — Ты далеко от холмов, в Нью-Йорке погода подолгу остается неизменной, изо дня в день. Может быть, и тебе следует поучиться такому постоянству?

— Поначалу мне было тяжело, очень тяжело, но теперь легче. Еще чуть-чуть побуду здесь и тоже научусь быть ровной, как гладь залива Нью-Йорка.

В глубине души я сильно сомневалась, что такие перемены в принципе возможны, но ничего не сказала. Я попросила показать мне содержимое ее парты, и она поочередно достала оттуда карандаши, ручки, цветные мелки, тетради, грифельную доску, учебники. Там же хранились четки и молитвенник. В книге лежали переводные картинки, подаренные учителями в награду за успехи. Одну из картинок она вытащила и протянула мне.

— Помните, мне ее подарил отец Оуэн?

— Эта та, которую он велел тебе взять из молитвенника? — спросила я.

— Да. В тот день вы сказали мне, что увезете меня в Америку.

— Да, я помню этот день.

— Как я вас возненавидела! — пылко сказала Уинифред. — Мне казалось, что буду ненавидеть вас и дальше, но мы пошли в церковь, и отец Оуэн заиграл на органе…