Читать книгу 📗 Мятежник. Дилогия (СИ) - Борчанинов Геннадий

– Они не согласятся, – заметил Коннолли.

– Естественно. Вот только когда они упрутся лбом, мистер Пирс элегантно достанет из папки проект признания от наших друзей из Берлина. Без лишних слов, молча. Готов поспорить, у лорда Сесила жопа вспотеет моментально.

Все рассмеялись. Хотел бы я увидеть лицо британского посланника в этот момент. Но не увижу. Слишком опасно мелькать на мероприятии такого масштаба.

– А вы, мистер Коннолли, в этот момент напомните про десятки тысяч рабочих‑ирландцев, трудящихся в Ливерпуле, Глазго и Бирмингеме, – добавил я. – Там ведь уже были стачки и демонстрации в нашу поддержку?

– Были, – кивнул он.

– Вот и славно. Пусть боятся, – ухмыльнулся я.

– Хорошо, а мы что им предложим? За что торг пойдёт? – спросил Пирс, и я мысленно похлопал ему в ладоши, он наконец‑то учится.

– Отличный вопрос, мистер Пирс. А что мы можем им предложить такого, что нужно им, но ничего не стоит для нас?

– Обещания? – предположил Пирс.

– Точно. Гарантии. Что в Корке не будет немецких подлодок, а в Белфасте – немецких пушек. Дадим слово, что их не будет, – сказал я. – Документально зафиксируем вечный нейтралитет Ирландии. Как там было на плакате, Джеймс? На Либерти‑холле.

– Мы не служим ни кайзеру, ни королю, но Ирландии, – машинально ответил Коннолли.

– Точно. И на острове не будет ни британских, ни германских баз, – сказал я.

– Немцам это не понравится. За оружие и помощь счёт ещё предъявят, – хмуро заметил Макдона.

– Счёт оплачен. Британия увязла здесь, ослабла. Нейтральная Ирландия под боком у неё для кайзера ничуть не хуже союзной. А таскать каштаны из огня ради друзей из Берлина мы не подписывались, – сказал я. – У Республики нет и не должно быть хозяев. Мы дрались не для того, чтобы сменить одно ярмо на другое.

Переговоры длились десять дней, если отсчитывать от первого заседания. В Мейнуте, в колледже Святого Патрика, посередине между нашими и британскими позициями. Фактически в предместьях Дублина. И все десять дней я просидел в номере гостиницы напротив, за кисейной занавеской, наблюдая в окно, как утром делегаты заходят, а вечером выходят и расходятся.

Каждый вечер ко мне приходили Пирс, Макдона и Коннолли, не для доклада, а для консультации, и я каждый вечер заранее знал, что они скажут. Читал по лицам. На первый день они явились с каменными лицами, ещё днём, не вечером, англичане предложили автономию в составе империи и амнистию всем, кроме главарей. Делегация встала и вышла, не говоря ни слова, даже не дослушав предложение лорда Сесила.

Второй день – Лондон милостиво предложил статус доминиона по канадскому образцу, но с военными базами на территории и присягой королю. Пирс рассмеялся англичанам в лицо. Диллон потом догнал их в коридоре и долго пытался уболтать в частном порядке, лестью и уговорами, но на это никто не купился.

На пятый день переговоров на стол наконец лёг один из наших козырей – германский проект. Лорд Сесил долго вчитывался в каждую строчку, потел и хмурился, а потом попросил перерыв для консультаций с правительством.

– Он телеграфировал в Лондон, – сказал мне Коллинз, люди которого сидели на телеграфе в Мейнуте. – Шифром, очень длинно.

– Правильно. Он растерялся, – ухмыльнулся я.

Седьмой день принёс нам первую победу – британцы согласились на независимость. На восьмой день камнем преткновения стал Ольстер и его статус, и Джон Диллон бегал туда‑сюда между сторонами, уговаривая не губить выстраданный мир «из‑за каких‑то несчастных девяти графств». Он даже пытался выйти на меня, просил устроить встречу с О’Харой, догадываясь, кто дирижирует из‑за кулис, но я был непреклонен. Никаких встреч, даже с ним.

Однако личную встречу с Пирсом он всё‑таки сумел выцыганить, и битый час убеждал его, что Ольстер всё равно не удержать, и что юнионисты зальют север кровью, что лучше согласиться на синицу в руках, на особый статус Ольстера, в котором большинство – протестанты и англичане. Пирс ловко парировал все эти доводы тем, что после мира будут выборы, на которых будет учтён голос каждого взрослого гражданина, даже если он протестант и англичанин, и в правительстве Республики они непременно будут представлены. Я слушал всё это из‑за тонкой перегородки и усмехался себе под нос. Парировать Диллону было нечем. Ольстер был их последней картой, и карта оказалась бита.

Примерно то же самое наша делегация озвучила лорду Сесилу, и к вечеру десятого дня он, постаревший за эти дни на несколько лет, продиктовал в протокол формулу, ради которой семь сотен лет проливали кровь борцы за свободу: правительство Его Величества признаёт независимость и суверенитет Ирландской Республики в границах всего острова, при условии вечного нейтралитета и невозможности размещения на нём вооружённых сил третьих стран. Прекращение огня с полуночи, вывод войск и окончательный договор – после мирной конференции.

Протокол принесли мне все трое сразу, ночью, и мы перечитывали его по очереди, вслух, как дети перечитывают письмо от Деда Мороза. Пирс был бледный и возбуждённый, Макдона глупо улыбался, Коннолли хмурился в усы, чтобы скрыть довольную улыбку.

– Однако, это ещё не договор, – сказал я, возвращая протокол Патрику. – Это только его обещание, стоящее не больше бумаги, на которой написано. Впереди конференция, и эти пройдохи будут пытаться всеми силами нас обмануть. Как раз на конференции.

– Пусть только попробуют, – проворчал Коннолли, стукнув тростью о паркет.

– В любом случае, это будет не сегодня, – улыбнулся Пирс и вытянул часы из пиджака. – Десять минут первого, джентльмены. Прекращение огня уже в силе.

Я подошёл к окну, за которым висела светлая ирландская ночь, непривычно тихая. А потом тишина вдруг взорвалась боем церковного колокола, одного, другого, на улицу стали выходить люди, кричать, обниматься, петь песни, плакать от радости, стрелять в воздух и праздновать победу. Шеймус внизу на радостях обнимался с часовым и рыдал в голос, нисколько этого не стесняясь. У меня у самого в зобу дыханье спёрло, и я отвернулся.

– Это победа, Майкл, – надтреснутым голосом произнёс Коннолли.

– Да, – ответил я. – Это победа.

Глава 25

Дублин после английской оккупации походил только на тень себя прежнего. Кругом развалины, остатки баррикад, выбитые стёкла, кучи мусора на улицах, люди, ютящиеся на руинах. Но жизнь продолжалась, и над уцелевшими крышами курился печной дым, лоточники торговали на улицах, мальчишки продавали газеты, тут и там вырастали строительные леса. Город упрямо возвращался к жизни.

По условиям подписанного протокола в Дублине теперь сосуществовали две армии, ИРА в западных предместьях и северных кварталах, британская армия заняла порт и казармы. Центр стал серой зоной, и эту ничейную полосу патрулировали смешанные дозоры – наши парни бок о бок с британцами, старательно не глядя друг на друга. Даже удивительно, ещё вчера эти парни сидели друг напротив друга в окопах, а теперь вместе разнимают пьяные драки.

Первым делом я прошёлся по местам боевой славы, постоял на набережной, где на старые опоры моста положили деревянный шаткий настил вместо взорванного и где мальчишки теперь удили рыбу. Заглянул к миссис Даффи, у которой снимал комнату, дом уцелел, только стёкла были новые. Хозяйка, увидев меня, взвизгнула так, словно увидала покойника, перекрестилась и потащила пить чай, торопливо рассказывая о своих невероятных злоключениях. Как в городе кончился хлеб и как английские солдаты искали кого‑то у неё в комнатах, а она огрела одного из них сковородой. Я пил чай, кивал и думал, что миссис Даффи молодец. Что выжила и не утратила бодрости духа.

Перемирие держалось, бить сковородой больше никого не требовалось. Но держалось оно на самой тонкой ниточке, висело на волоске.

Кто‑то очень не хотел этой конференции. Сперва в Корке обстреляли британский патруль, неизвестные люди в штатском, без убитых обошлось только чудом. Наши командиры клялись, что все их люди до единого не покидали расположения. Потом в Дублине загорелись склады с армейским барахлом, подготовленным к вывозу, и все английские газеты немедленно обвинили нас. Потом по Дублину и окрестным городкам прокатилась волна дерзких ограблений. Молодые люди в плащах и с трёхцветными повязками на рукавах чистили банки и ювелирные лавки, выкрикивая республиканские лозунги. Громко и напоказ.