Читать книгу 📗 Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим

Решение пришло мгновенно — как всегда, не из рассуждений, а из того глубинного источника, который питает опыт и интуицию. Он сделает и то, и другое. Он войдёт к умирающему, но не для того, чтобы просто стоять у постели и ждать развязки. Он войдёт туда с теми людьми, которые должны засвидетельствовать переход власти.

Кирилл повернулся к Воронцову-Дашкову и заговорил с той спокойной, почти будничной интонацией, которая в кризисных ситуациях действует на людей сильнее любого крика.

— Граф, прошу вас немедленно пройти со мной к государю. Вы министр двора, и ваше присутствие необходимо для соблюдения всех формальностей, когда наступит момент. Затем он перевёл взгляд на дядю, и в этом взгляде мелькнуло что-то такое, что заставило Владимира Александровича насторожиться. — Дядя, прошу и вас. Как старший в роду после отца, вы должны быть рядом. — И, наконец, он повернулся к Вельяминову: — Доктор, оставайтесь здесь. Никого, кроме нас троих, не впускать. Никого. Вы отвечаете за это головой. Вы поняли меня?

Последние слова были произнесены с такой ледяной, не допускающей возражений твёрдостью, что Вельяминов, который за свою жизнь привык к придворным интонациям и умел различать истинную власть и показную, без малейшего колебания щёлкнул каблуками и склонил голову. Воронцов-Дашков, ни слова не говоря, шагнул к двери. Владимир Александрович, чуть помедлив, последовал за ним и в этой его заминке, в этом почти неуловимом колебании Кирилл прочитал всю ту растерянность, которую испытывает интриган, когда его планы начинают рушиться в самый неподходящий момент. Дядя явно не ожидал, что племянник не просто позовёт его разделить скорбь, а включит в состав свидетелей, чьё присутствие при последних минутах государя будет иметь юридическое значение. Это выбивало почву из-под ног заговора. Как можно учредить регентский совет после смерти императора, если ты сам, своими руками, только что засвидетельствовал переход власти к законному наследнику?

Покои государя встретили их той самой душной, пропитанной страданием тишиной, которая бывает только в комнатах, где смерть уже расположилась по-хозяйски. Александр III лежал на огромной кровати, и вид его был ещё более страшен, чем несколько часов назад. Лицо, некогда бывшее воплощением физической мощи, теперь осунулось и приобрело тот восковой оттенок, который опытный глаз распознаёт безошибочно. Дыхание было хриплым, неровным, с долгими, пугающими паузами между вдохом и выдохом. У изголовья, опустившись на колени, стоял священник в лиловой епитрахили, видимо, духовник государя, и едва слышно, одними губами, читал отходную молитву. В углу, затенённом портьерой, бесшумно передвигалась сиделка. И больше никого не было в этой огромной, залитой мягким светом закатного солнца комнате.

Кирилл подошёл к кровати и опустился на колени рядом со священником. Он не был религиозен, вернее, не был религиозен в том смысле, который вкладывали в это слово люди XIX века, привыкшие к обрядовому благочестию, но в эту минуту он чувствовал, что должен сделать этот жест, просто потому что этого ждали, и потому что самому ему нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы окончательно собраться с мыслями перед тем, что сейчас произойдёт. Воронцов-Дашков и Владимир Александрович замерли у двери, не решаясь приблизиться к смертному одру без прямого приглашения.

Прошла минута, может быть, две. Священник продолжал читать молитву, голос его то взлетал до шёпота, то падал почти до неслышного бормотания. А потом произошло то, что Кирилл, при всей своей подготовленности, не мог предсказать.

Император открыл глаза.

Это не было тем мутным, бессознательным взглядом, который бывает у умирающих в последние минуты. Это был взгляд человека, который из последних сил, собрав всю волю, какая ещё теплилась в разрушающемся теле, вернулся из темноты, чтобы сказать что-то важное. Глаза его, те самые знаменитые светлые глаза Александра III, медленно обвели комнату, на мгновение задержались на фигуре коленопреклонённого наследника, затем на стоящих у двери Воронцове-Дашкове и великом князе, словно оценивая состав присутствующих, и, наконец, остановились снова на сыне. Губы его зашевелились.

Кирилл подался вперёд, почти касаясь ухом сухих, потрескавшихся губ умирающего. За спиной он услышал, как Воронцов-Дашков сделал несколько шагов ближе, движимый, вероятно, тем же инстинктом, что заставляет свидетелей приближаться, когда звучат последние слова. Владимир Александрович тоже шагнул вперёд и в этом движении Кирилл уловил смесь тревоги и жадного любопытства.

— Ники, — прошептал государь, и на этот раз голос его, хотя и слабый, как дуновение сквозняка, был на удивление отчётлив. — Ты здесь. И другие здесь. Хорошо. — Он сделал паузу, переводя дыхание, которое теперь давалось ему с видимым, мучительным усилием. — Я умираю. Это Божья воля. Я передаю тебе, сын мой, державу Российскую в том виде, в каком получил её от отца моего и деда. Люби Россию. Люби веру православную. Помни, что не для себя ты живёшь, а для неё. И пусть все, кто здесь находится, слышат мои последние слова. Я передаю власть тебе. Всю власть. Без изъятий. Без условий. Слышите? Без условий.

Последние два слова он произнёс с тем самым нажимом, с той неожиданной, вспыхнувшей в умирающем теле силой, которая заставила вздрогнуть даже невозмутимого Воронцова-Дашкова. А Кирилл, услышав эти слова, в долю секунды понял, что только что произошло. Умирающий император, то ли движимый предсмертной прозорливостью, то ли каким-то последним отцовским инстинктом, только что перечеркнул все планы заговорщиков одной фразой. «Без изъятий. Без условий». Эти слова, произнесённые в присутствии министра двора и ближайшего родственника, старшего великого князя, были не просто напутствием. Это был юридический акт. Это была устная, но при свидетелях подтверждённая передача абсолютной, неограниченной власти законному наследнику. И оспорить эту передачу теперь мог бы только тот, кто решился бы на прямое вооружённое восстание против воли покойного государя, а не на тихий, элегантный дворцовый переворот.

Владимир Александрович побледнел. Это было заметно даже в неверном, колеблющемся свете лампады. Его пальцы, сжимавшие край эполета, побелели. Он открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но осёкся, вероятно, осознав, что любое слово, произнесённое им сейчас, может быть истолковано как попытка оспорить волю умирающего. Воронцов-Дашков, напротив, выпрямился, и лицо его приобрело то самое выражение торжественной готовности, которое бывает у людей, понимающих, что они присутствуют при историческом событии.

Александр III, произнеся эти последние слова, закрыл глаза, и дыхание его стало ещё более редким, ещё более прерывистым. Священник, ни на секунду не прерывавший чтения молитвы, повысил голос, он читал теперь те самые слова, которые читаются в самый последний момент, когда душа уже готова отделиться от тела. Кирилл продолжал стоять на коленях, и где-то глубоко внутри, в том слое сознания, который ещё не до конца сросся с телом Николая Александровича, он ощутил странное, почти невыносимое чувство. Это не было горе. Это было что-то другое — смесь благодарности к этому умирающему человеку, который в последнюю минуту своей жизни нашёл в себе силы помочь наследнику, и острого, пронзительного осознания того, что теперь всё, абсолютно всё зависит только от него. От его решений. От его воли. От его способности сделать то, что он обещал самому себе там, в новосибирской высотке, когда стоял у окна с бокалом виски и размышлял о несбывшихся возможностях русской истории. Теперь эти возможности больше не были несбывшимися. Теперь они лежали перед ним, как только что отлитая, ещё горячая стальная болванка, ожидающая, чтобы из неё выковали либо оружие, либо плуг.

Прошло ещё несколько минут. Дыхание государя становилось всё тише, всё реже, и наконец наступила та самая, ни с чем не сравнимая тишина, которая бывает только в комнате, где только что перестали дышать. Священник умолк. Сиделка, стоявшая в углу, опустилась на колени и закрыла лицо руками. Воронцов-Дашков перекрестился — медленно, истово, по-военному чётко. Владимир Александрович тоже перекрестился, но его жест был каким-то дёрганым, непроизвольным, словно он делал это не потому, что чувствовал потребность, а потому, что так полагалось.