Читать книгу 📗 "Господин следователь. Книга 12 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич"

— Вот это правильно, — перевел я дух, хотя, в общем-то, не сомневался в решении тетки.

— А знаете, господин прокурор, отчего девка сарай-то хотела сжечь?

Евстолия на всякий случай огляделась по сторонам — не слышит ли кто, потом дернула девчонку за рукав:

— Ну-ка, ответь дяденьке прокурору.

— А он меня в тюрьму не посадит? — деловито поинтересовалась Макрина.

Вопрос и манера сразу же напомнили Аньку времен, когда сестричка еще была Нюшкой. Правда, Анька бы не созналась. Покопавшись в кармане, вытащил серебряный гривенник и вручил девчонке.

— Держи, это тебе на пряники, — усмехнулся я. Пояснил со значением: — Если прокурор на пряники деньги дает, точно, что не посадит.

— Спасибочки, — поблагодарила девчонка и пояснила. — А сарай я хотела сжечь, чтобы меня тетя Столя обратно в деревню отправила.

— А что так? — удивился я.

— Так скучно ей в городе, — пояснила тетка вместо племянницы. — Петуха у меня нет, а без петуха ей жить скучно. А про картошку сказала, чтобы я не обиделась.

Глава 9

Шла девица за водой

Уже не от одного человека слышал, что вчера в земской больнице был «наплыв» посетителей. Кто-то сам дошел, кого-то принесли. Ну да, вначале потеплело, а потом резко похолодало и, как следствие, напал гололед. И это не только в городе, но и в уезде. Не говорите, что валенки скользят меньше, нежели прочая обувь. Скользят, да еще как! Тем более, что валенки далеко не у всех.

Провожал Леночку в гимназию, пришлось идти осторожно, чтобы и самому не брякнуться, и барышню не уронить. А еще сделать вид, что не слышим, как горожане матерят Городскую управу. Чего это сразу не отправили дворников посыпать дорожки песком?

Сказал бы, что «день жестянщика», но автомобилей у нас пока нет, а лошади, они более устойчивы к скользким дорогам, особенно, если их не гнать. А гнать — так все бывает. И лошадь навернуться может, и сани опрокинуться.

Но люди, как и в моей реальности, так и в этой — поскальзываются, ушибают спину и копчик, а еще ломают руки и ноги. Кому-то просто накладывают гипсовые повязки (спасибо доктору Пирогову!), отпускают домой, а кого-то приходится и на койку класть.

Но на природу жалобу не подашь, к суду не привлечешь.

Полиция всегда в курсе, что происходит в больницах, потому, что это, иной раз, отражает состояние преступности в уезде. Точнее — результат чьей-то преступной деятельности.

Знаю, что в моей реальности, и «скорая помощь», и травматология, куда обращаются российские граждане, по неосторожности ли, или по чьей-то злой воле телесные повреждения, передают в дежурную часть полиции данные обо всех поступивших. И о тех, кто руки-ноги сломал, и о тех, кто получил черепно-мозговую травму, ножевое ранение и прочее.

Потом это все сортируется, важное остается, что-то отсеивается. Ежели травма нетяжелая, человек отправлен домой, а к нему отправляют участкового инспектора, который возьмет объяснение по факту случившегося. Не имеет гражданин претензий к своему собутыльнику, который его по башке бутылкой огрел — так и ладно, полиции меньше работы. Вот, только, бумажку подпиши, что претензий нет. И мы от тебя отстанем, и тебе жить легче.

А вот, ежели, гражданин получил тяжкие телесные повреждения, тут уже подключается уголовный розыск, изучает картинку случившегося, принимается решение — напишут «отказной», если имеются основания, нили передадут материал следователю для возбуждения уголовного дела. По «глухарю» бы предпочтительнее «отказной», но в моей будущей реальности прокуратура отделена от следствия, поэтому бдит, чтобы законность соблюдали.

Так что, полиция получает информацию к размышлению сразу, по «горячему».

В Российской империи такой обязаловки нет. Ежели, допустим, попал человек в больницу с ножевым ранением или проломленным черепом, никто из врачей в участок не побежит. Отлежится сердешный, встанет на ноги, тогда можно и с жалобой прийти. Желательно, чтобы сразу же сообщил — кто тебя по голове бил или резал.

Вот, если помрет, другое дело. Исправник (а в крупном городе пристав), озадачит городовых, те примутся разыскивать злодея. При желании можно и Сыскную полицию подключить.

Но, повторюсь, официальной обязаловки никакой нет.

Тем не менее, исправник Череповецкого уезда Абрютин ввел за правило, чтобы городовой, отвечавший за часть города, где стоит земская больница, поутру туда заходил, справлялся — нет ли чего такого, криминального или подозрительного? Имеется — обязательно все фиксируем. Опять-таки — нет претензий у потерпевшего к обидчику, так и ладно, никто его силой в полицию не потащит. Но! Если что-то имеется такое, преступающую грань закона, то городовой сообщит приставу, а уже тот доложит по команде, рапорт на имя исправника составит.

Кто-то скажет — зачем макулатуру разводить, но, по моему разумению, Василий Яковлевич абсолютно прав. Полиция должна держать руку на пульсе событий, копить, так сказать, информацию. Вдруг понадобится? Предположим — понять, отчего мещанин К., не пожелавший писать жалобу на приказчика С., ткнувшего его шилом в деликатное место, выйдя из больницы, насмерть прибил оного приказчика. Народ, разумеется, и так все расскажет, но, если у городового имеется четкая картина, тогда всем гораздо легче.

Я сегодня зашел к Абрютину, чтобы выяснить — что у нас там с запросами по брачному аферисту, и нет ли ответа из Надпорожья по раскольнику? Сам знаю, что еще рано, но должен же у меня иметься значимый повод, чтобы отправиться в полицейское управление? Просто так срываться со службы, и отправиться пить чай в рабочее время, неудобно.

В последние пару месяцев пристав Ухтомский почти не бывал на службе. Не то, чтобы в лежку лежал, но ему даже по избе ходить было тяжело. Какая служба? Абрютин делал вид, что так оно и должно быть, жалованье старому солдату шло без вычетов, но все дело шло к тому, что Антон Евлампиевич уйдет на заслуженный отдых не через год и не через два, а раньше. Пока, конечно, исправник рассчитывал, что пристав все-таки оклемается, но все обязанности Ухтомского легли на плечи Спиридона Савушкина.

Как я и предполагал, по моим вопросам новостей не было, зато поприсутствовал при докладе Савушкина. А Спиридон как раз сообщал самые свежие новости из земской больницы.

— Мастерового Горбова вчера вечером принесли — башка… виноват, голова пробита, всю ночь без сознания был. Я утром сходил, спрашивал — что и как, не говорит.

— Так может сам и упал? — нетерпеливо спросил Абрютин.

— Может и сам, только он как-то странно упал, лбом, — пожал плечами Савушкин. — Но я на его физиономию глянул — вся, окромя лба, чистая. Если бы мордой, то есть лицом падал, наверняка бы не лоб пробил, а физиономию рассадил. Ну, хотя бы поцарапал.

— А если напился, да на какой-нибудь столб наткнулся? — предположил я.

— Хожалая сестрица сказала, что трезвый он поступил, а принесли его двое парней — друзья его. И тоже, трезвые. Если напился, ударился, так чего скрывать?

— Надавить надо было на Горбова, — хмыкнул Абрютин. — Вы ж, господин коллежский регистратор, не кто-то там, а целый помощник пристава.

— Я бы и надавил, только этот пришел, лекаренок и сразу же орать начал — дескать, больным покой нужен, а вы тут шумите, — усмехнулся Савушкин. — А я решил авторитет его не ронять, ушел.

— Авторитет у него… — фыркнул Абрютин.

Лекаренком со чьей-то легкой руки мы стали называть того самого доктора Елисеева, за которого заступился Федышинский. Если бы не просьба Михаила Терентьевича, Василий точно бы сочинил рапорт в губернское правление, а то и своей властью выгнал бы нерадивого эскулапа со службы [11].

Савушкин, конечно, поскромничал, позволив на себя накричать, но его понять можно. Как бы то ни было, но к докторам, пусть даже и убогим, вроде этого, у нас имеется уважение.

— Что скажете, господин следователь по особо важным делам? — посмотрел на меня Абрютин.