Читать книгу 📗 Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

Богдоец смотрел на меня внимательно, будто видел впервые.

— В прошлой жизни, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Может быть. У моего отца тоже была прошлая жизнь. Он играл в ма-дяо с духами предков. Говорил, они всегда выигрывают

— Я не дух, — сказал я.

— Нет, — посол покачал головой. — Не дух. Но играешь, как дух. Не обижайся, казак. Ты умеешь слушать карты, а это редкий дар.

Он поднялся, поклонился Травину, потом мне. Вставая, задел рукавом колоду, и карты рассыпались по столу — монеты, связки, птицы, красная, белая, зеленая, все перемешались, легли ворохом, будто осенние листья.

— Золото оставлю, — сказал он. — Скажу мандарину, что здесь его больше нет.

Помолчал. Взял со стола яшмовый флакон, повертел в руках, поставил обратно. Руки его напряглись.

— Только мандарин, — добавил он тихо, и Терентьев перевёл, не поднимая глаз, — не поверит. Он пришлет других. Пришлет солдат. Ему нужно золото, ему всегда нужно золото. Я уезжаю, а они приедут… и спросят, почему я не нашёл.

Он говорил об этом спокойно, но я замечал, как дрожат его пальцы, как на шее выступал пот, хотя в фанзе было прохладно.

— Мне будет стыдно, — сказал он, глядя на меня. — Перед отцом. Перед предками. Я проиграл казаку в карты, отдал золото, не вернул пленника. Мандарин скажет: ты слабый, ты глупый. А я не глупый. Я просто… — он не договорил.

Я молчал. Травин молчал. В фанзе не раздавалось ни слова, только карты шуршали под пальцами посла, когда он собирал их в колоду, медленно, бережно, будто прощался с чем-то дорогим.

Он достал из-за пазухи свиток, перетянутый шёлковым шнурком, протянул мне.

— Грамота, — сказал он. — С моей печатью. Приедешь через реку — покажешь. Помогу, чем смогу.

Я взял свиток. Плотная шёлковая бумага, иероглифы выведены тушью, чётко, с нажимом; внизу красная печать, которую я не смог разобрать.

— Зачем? — спросил я.

Посол усмехнулся, но усмешка вышла печальной, и в глазах его мелькнуло что-то живое, обычное, чего я не видел в нём ни разу за встречу.

— Чтобы ты помнил, казак: я проиграл честно. Я не опозорил отца. Если захочешь от меня ещё что-то — приезжай. А я уеду. И скажу, что золота нет. Пусть мандарин злится, пусть присылает других — моя совесть чиста.

Он поклонился, повернулся и вышел. Суетливый богдоец собрал мешки, флаконы и мотки шёлка. Британцу снова связали руки, у порога он обернулся, посмотрел на меня с ненавистью и страхом, потом скрылся за поворотом.

Травин подошёл, взял свиток, повертел, поднес к свету.

— И что там?

— Не знаю, — признался я. — По-китайски не читаю.

— Ладно, разберёмся, — сотник вернул бумагу. — Ты, Жданов, сегодня день сделал. Сначала пленных у нанайцев выторговал, потом картёжника из себя показал. Кто ж знал, что ты ещё и в карты резаться умеешь?

— Умею, — я усмехнулся. — Жизнь научила.

— Видать, не зря, — Травин хлопнул меня по плечу, и я почувствовал, как усталость отступила. — Ладно, отдыхай. Завтра еще новости будут — орочей наших привезут. Встречать надо.

Я вышел на улицу. Солнце садилось, мороз крепчал, и снег под сапогами довольно скрипел. Неподалёку толпились казаки, обсуждали игру, смеялись, хлопали друг друга по спинам. Гришка с Федькой ждали в стороне.

— Ну что? — спросил Гришка.

— Всё хорошо, — ответил я. — Пленных вернут. Золото останется. Перемирие пока в силе.

— А старейшина? — Федька понизил голос, оглянулся. — Он же тебя теперь убить попытается…

Глава 9

За пленными отправились сразу после того, как старейшина дал слово. Травин не рискнул отпускать меня одного, так как всякое могло случиться по дороге. В отряд собралось человек двадцать: казаки да несколько орочей, вызвавшихся помочь своим. Семен Иванович, иркутский фельдшер, тоже седлал коня, чтобы помочь раненым и следить, как бы им по дороге хуже не стало.

Я знал его мельком. Он всегда держался с иркутскими, а я со своими, и до сих пор не выпало случая поговорить. Я запомнил его в тот день, когда Артамонов отравил нас. Семен Иванович тогда нашел противоядие, отбил нас с Гришкой от смерти. С того дня так и не говорили, все в суматохе, в делах…

— Семен Иванович, — окликнул я, когда он подтягивал подпругу.

Он поднял голову, глянул из-под насупленных бровей.

— Чего?

— Благодарить хотел. Еще тогда, после Артамонова. Вы нас спасли.

— Дело мое. Клятву давал, — буркнул тот.

— Все равно спасибо.

Он ничего не ответил, только поправил седельную сумку, туго набитую склянками и бинтами.

Дорога до нанайского стойбища заняла почти полдня. Тропа шла среди кедрового стланика по берегу замерзшей протоки, виляющей между сопками. Снег выпал недавно, но уже успел слежаться. Лошади шли тяжело, проваливаясь в сугробы. Мороз крепчал с каждым часом, дыхание вылетало клубами белого пара и оставалось инеем на воротниках тулупов.

У входа в стойбище нас встретили молчаливые фигуры с луками. Нанайцы стояли в тени деревьев, не выходя на открытое место, но я чувствовал на собственной коже их настороженные взгляды. Когда я подъехал ближе, тот, что встречал нас в прошлый раз, шагнул вперед, положил руку на лук, но стрелу не вынул.

— Казак, имя у тебя сильное. Духи слушаются, — сказал он тихо, и в голосе его слышалось уважение, смешанное со страхом.

— Я пришел за теми, кого обещал забрать.

Он кивнул, что-то сказал своим. Нанайцы опустили луки, но не расходились, переглядывались. Старейшина не вышел. Пленных вывели без него: женщины и дети, несколько раненых мужчин, одного из них товарищи несли на руках.

Семен Иванович сразу подошел к нему и осмотрел рану на ноге. Охнул, покачал головой:

— Гниет… Надо сейчас резать. По пути растрясет, совсем скверно будет, — сказал лекарь, осматривая повязку.

Подогнали нарты, на него уложили ороча. Фельдшер наскоро сполоснул руки водой из бурдюка.

Мы отошли в сторону. Он работал быстро, пальцы с инструментом мелькали над раной: разрез, желтоватый гной, швы. Я держал фонарь и старался не вдыхать исходящий смрад.

— Где вы учились? — спросил я, чтобы отвлечься.

— В Петербурге, в академии. Потом на Кавказе, в госпиталях. А сюда… Травин выписал, когда отряд собирали. Фельдшер нужен, а вольных в Сибири с дипломом не так много, — говорил лекарь, не поднимая головы.

Он замолчал, затягивая последний узел. Раненый открыл глаза и посмотрел на нас с благодарностью.

— Выходим, — отдал команду Семен Иванович.

Я подал ему воду, он смыл кровь с рук, протер и убрал инструменты. Глянул на мою сумку с припасами.

— А вы, Жданов, говорят, чудно готовите. Не только походный кулеш, а так, чтобы человеку легче стало.

— Бывает, — я не стал увиливать.

— Это хорошо. В нашем деле без такого не обойтись, — он одобрительно хлопнул меня по плечу.

Дорога назад тянулась дольше, тащили раненых, нарты, плелись усталые лошади. К вечеру мы въехали в лагерь.

Тревожные голоса у ворот подняли меня, когда я уже собирался ложиться спать. Я вышел и увидел, как к Травину подводили троих людей. Не орочи. Одежда из грубого сукна, меховые шапки с выцветшими лентами, лица узкие, темные от копоти и ветра, с острыми скулами. Эвенки. С верховий, судя по говору.

Старший из них держался за бок, на одежде пятна крови. Женщина поддерживала подростка с обожженным лицом.

— Кто такие? — спросил Травин.

Дянгу, опираясь на палку, вышел из землянки, перекинулся с эвенком парой слов.

— Эвенки. Их стойбище сожгли. Люди пришли с ружьями, золото искали. Мужчин убили, женщин… — он не договорил. Или не хотел договаривать.

— Богдойцы?

Дянгу снова спросил у эвенка, тот ответил. Старик повернулся к сотнику.

— Говорит, не похожи. Одеты как попало и ружья хорошие. А с ними другие люди. Белые, не китайцы. Говорят громко и громко смеются.

— Англичане? — я переглянулся с Травиным.