Читать книгу 📗 Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

Считаю.

Стоял на двух ногах без рук. Это правда, это новое, этого вчера не было.

Всё остальное — не проверено. Не стоял на одной правой. Не шагал. Не ходил. Не пробовал держать усилие дольше, чем эти несколько секунд. Про педали и говорить нечего.

Хочется приписать себе больше. Прямо руки чешутся.

Не припишу.

Потому что моя пара секунд честная, а приписанное — это уже враньё, и оно потом отзовётся не на мне.

— Поедете, — говорит Лида. — Одну поездку. К машине и назад. Ногу держат всю дорогу. Время назначаю я и увезу без разговора.

— Есть.

Меня везут в утренней серости.

Всё повторяется: подняли, устроили, ногу приняли отдельно, и я еду.

Тот же угол сарая, тот же поворот, то же поле, открывающееся за ним. Я по этой дороге не иду и никогда ещё не шёл, и сегодня опять не иду.

По пути и на площадке стоят и ходят люди.

Они ждут. Это видно по их позам, вполоборота к востоку, и по тому, что головы поворачиваются на каждый дальний звук. Говорят вполголоса, слов я не разбираю и не пытаюсь.

Меня устраивают у борта.

И вот он, правый бок.

Там, где вчера была рваная дыра с задранной блестящей кромкой, теперь заделанный участок. Аккуратный, не крашеный, чужой по цвету, и от этого видно ещё яснее, что это заплата, а не родное.

Смотрю на него долго.

Четверо суток эта дырка стояла у меня в списке отдельной строкой. Теперь строки нет.

А потом приходит звук.

Далёкий, с востока, ровный, и в нём я узнаю то, что ушло отсюда ночью.

Люди на площадке поворачиваются все разом.

Идут.

Внутри у меня сразу поднимается облегчение, и это нормальное человеческое облегчение, и я его не стыжусь. Ушли ночью — вернулись утром. Ночь померила себя сама, от гула до гула.

Заходят.

Один снижается, тянет, касается, катится. Обороты падают, и тут же следующий на подходе, и его голос ложится поверх.

Не считаю.

Даже не начинаю. Сколько их там, сколько ушло, сколько сейчас на кругу — не моё дело, и на слух это всё равно не сходится.

Садятся.

И по дороге двигаются люди.

Их ведут, или они идут сами, и по походке видно, чего им стоила эта ночь. Идут медленно, спины прямые, колени почти не гнутся. У кого-то шлемофон в руке. Кто-то останавливается посреди дороги и стоит без всякой причины, просто стоит.

Двое сходят с дороги и садятся в мокрую траву.

Один потом ложится на спину.

Никто их не поднимает и не гонит. И у меня в горле встаёт, потому что я это уже видел вчера утром, и тогда мне казалось, что страшнее выглядеть не может.

Может.

Потому что сегодня рядом с ними на траве остаётся место.

Посадочные голоса кончаются.

И начинается то, чего вчера не было.

Люди не расходятся.

Вчера после посадок сразу пошла работа: уводили машины, разбирали, кричали. А сегодня стоят. Стоят и слушают восток, и говорить перестали совсем.

Я тоже слушаю.

Ничего.

Проходит время. Не знаю сколько, я его не мерю, я только вижу, что свет становится сильнее и роса на траве начинает блестеть.

Стоят.

И внутри у меня начинает подниматься то, чему я третьи сутки запрещаю подниматься.

Не смей.

Я не считал, сколько их ушло. Я не считал, сколько село. Я слышу тишину и вижу людей, которые чего-то ждут, и из этих двух вещей вывод не делается никакой. Может, кто-то сел на другом поле. Может, идёт с отставанием. Может, сто причин, которых я не знаю.

Я не тот, кто это устанавливает. Я тот, кто сидит и ждёт вместе со всеми.

Ещё есть время.

Потом по дороге проходит человек и на ходу говорит другому, и я слышу, потому что сижу рядом.

Один не пришёл.

Ищут по маршруту.

И дальше пошёл, не оглянувшись, придерживая на ходу сумку под локтем. У него свои дела, а мне досталась одна фраза.

Я сижу.

Вот и всё, что мне дали, и это правда, и это всё, что сейчас есть. Одна машина не вернулась. Где она, что с ней, что с людьми — неизвестно, ищут.

Ни номера. Ни фамилий.

И правильно, что мне этого не дали, потому что я никто, я сижу тут у своего разобранного борта с поддержанной ногой.

А внутри уже само лезет придумывать.

Я его глушу.

Не знаю я про эту машину ничего, и любая моя догадка потом уляжется в голове воспоминанием, и я буду носить её как виденное.

Одно только у меня выворачивается наизнанку.

Ночью я лежал и был очень доволен своей мыслью. Ушли — значит, вернутся утром, а между этими двумя точками у меня ночь работы, и я эту ночь измерял чужими моторами, как часами.

Часами.

Они мне точно показали время. Утро пришло.

А что вернутся все, они мне не обещали, я это сам себе дописал, потому что так было удобнее считать.

Сижу и молчу.

Никакого предчувствия у меня ночью не было. И вины моей тут нет ни на грош, и лезть в неё было бы враньём другого рода, тем, где человек тихонько ставит себя в середину чужой беды.

Работа на площадке не останавливается.

Люди у полосы и на стоянках занимаются вернувшимися машинами. У нас тут своё.

Подходит Руденко.

— Приехал.

— Привезли. Спасибо за ночь.

— Не за что, — говорит он. — Латку смотри. Участок принял я лично. Соседнее посмотрел, опору посмотрел. Что глубже под ней, я тебе не скажу, там надо всё раздевать.

— Понял. Участок.

— Участок, — повторяет он. — Самолёт не принимал. Самолёт у тебя без правого мотора стоит, если ты вдруг забыл.

— Не забыл.

Плешаков подходит от козел, и в руке у него что-то, завёрнутое в тряпку.

Он разворачивает.

— Вот, — говорит он. — Смотри, но руками не лапай.

Я смотрю.

На тряпке лежит снятая с мотора масляная сетка, тёмная и жирная, и на ней различима мелкая металлическая пыль, поблёскивающая на утреннем свету.

Она блестит.

Вот эта дрянь и есть весь мой сегодняшний ответ.

— Значит, внутри бьётся, — говорю я.

— Значит, внутри что-то разрушается, — поправляет Плешаков. — Не бьётся, не сломалось, не полетело. Разрушается. Больше я тебе ничего не скажу.

— И откуда оно?

— Не знаю.

— И сколько разбирать?

— Не знаю. И не спрашивай.

— Не спрашиваю.

Он заворачивает тряпку обратно и кладёт куда-то к себе, а Литвинов подходит и молча показывает мне тетрадь, и я вижу строку с записью, где эта вещь снята и в каком виде передана, и число.

— Хорошо, Аркадий.

— Я и дальше буду, — говорит он.

И тут я ловлю себя на мысли, за которую самому же становится стыдно.

Мысль простая. Там, на поле, сейчас на одну машину меньше. У неё где-то были моторы.

Хорошо, что она мелькнула быстро.

Потому что эта машина не стоит на нашем поле, её нет, и никто не знает, где она, и людей её ищут. И даже если бы стояла — она не наша, и мотор с неё не наш, и такие мысли отличают человека, который ждёт снабжения, от человека, который ждёт чужой беды.

Мы своей очереди подождём. Своим порядком.

Гордеев приходит, когда солнце уже стоит над сараем.

Он идёт от полосы, лицо серое, глаза сузились от бессонной ночи.

Останавливается у борта.

Смотрит на заделанный участок правого бока. Потом на пустое место справа, где мотора нет. Потом на меня, сидящего с поднятой ногой.

Руденко докладывает ему коротко: участок принят.

Плешаков говорит своё: металл найден, откуда — неизвестно.

Лида говорит своё: стоял на двух ногах, шага нет, к полёту не допущен.

Гордеев слушает всех троих, не перебивая. Потом поднимает голову и смотрит на небо, где уже нет ни одного мотора.

— Один не вернулся, — говорит Гордеев. — Значит, тринадцатый теперь нужен всем.

Глава 12

— Кого тебе дать? — говорит Гордеев.

Он спрашивает Руденко и стоит к нему вполоборота, а на меня уже не смотрит.

— Руку, — говорит Руденко. — Одну. Но моторную, а не какую попало.