Читать книгу 📗 Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

Шаманская трава Хэнгэки и моя воля сделали своё дело. Разгоряченные казаки переварили зелье как целебный настой, а наёмники иначе. Первый охранник, выпивший гущи, вдруг тяжело осел на снег, клюнув носом. Его копьё с глухим стуком упало. За ним начал дико зевать и моргать второй охранник. Китайцы у соседнего костра, угостившиеся остатками, один за другим валились на бок, погружаясь в тяжёлый, неестественно глубокий и глухой сон.

Худой британец, сидевший поодаль, наконец заметил неладное. Он вскочил, выронив трубку, и схватился за винтовку.

— What the devil… Wake up! Вставайте, идиоты!

Но было поздно.

Гаврила Семёнович, в чьих жилах сейчас бурлила энергия затурана, двигался с нечеловеческой для его возраста скоростью. Он метнулся вперёд, подхватил падающее ружьё уснувшего охранника и с разворота ударил прикладом подоспевшего китайского наёмника. Гришка, рыкнув, как проснувшийся медведь, бросился на второго, сшиб его в сугроб.

Я вскочил. Амулет на груди обжигал кожу.

И в эту самую секунду из непроглядной темноты тайги, прорезая вой затихающего бурана, донёсся рёв.

Это не был просто рёв зверя. Это был звук, от которого содрогнулись могучие лиственницы и сжалось сердце. Амба. Дух тайги, с которым мы разминулись у пещеры.

Оставшиеся на ногах наёмники, услышав этот потусторонний рык, в панике побросали оружие. Для местных бродяг рёв Амбы был гласом самих духов, разгневанных предательством. Они бросились врассыпную, утопая в снегу, мгновенно позабыв и о золоте, и об англичанах, оставив нанимателей на произвол судьбы.

Рыжий британец вскинул свой дорогой штуцер, целясь в спину Гавриле Семёновичу.

Я прыгнул. Моё тело, подогретое чаем, послушалось. Я сбил громадного англичанина с ног за долю секунды до выстрела. Вспышка ослепила меня, а пуля ушла в тёмное небо, сбив еловую ветку. Мы сцепились в снегу. Рыжий был невероятно силен, от него разило виски, но сейчас в нём бился обычный гнев, а во мне — первобытная ярость. Я перехватил его руку, тянущуюся к засапожному ножу, выкрутил здоровенное запястье и коротко, со всей силы ударил его в переносицу.

Раздался хруст, и британец обмяк.

— По коням! Раненых в седла! — Заорал Гаврила Семёнович, укладывая последнего нападающего.

В лагере царил кромешный хаос. Стон побитого британца, храп мечущихся лошадей и страшное эхо тигриного рёва, медленно растворяющееся в холодной ночи. Гришка уже подвёл Буряточку. Лошади, как ни странно, слушались нас идеально, будто тоже чувствовали ту таёжную силу, что была разлита в воздухе.

Мы вскинули иркутских на крупы лошадей. Я подхватил брошенный рыжим новенький английский штуцер, военный трофей как-никак, и вскочил в седло.

— Живо! Уходим, пока они не очухались ото сна!

Мы вырвались из проклятой лощины диким галопом, прорубая себе путь сквозь поредевшие заносы. Буран, казалось, угомонился, расступаясь перед нами, словно кто-то невидимый — может, сам таёжный дух, а может, голубоглазая анкальын на другом конце тайги раздвигала для нас тучи.

Мы скакали до тех пор, пока кони не начали ронять с удил мыльную пену, но не останавливались. Удивительным образом никто из нас больше не чувствовал убивающего холода. Отвар согревал изнутри, не давая морозу ни единого шанса зацепиться за душу.

Когда впереди замелькали тусклые огни нашего частокола, небо на востоке уже начало наливаться холодным серым светом.

У самых ворот нас встретил Травин. Заиндевевший, не спавший, судя по впалым щекам, ни минуты. Рядом с ним переминался Терентьев, сжимая в руках заряженное ружье.

— Живые… Господи всемогущий, живые! — Выдохнул сотник, когда мы влетели в лагерь.

Мы спешились. Семён Иванович тотчас же захлопотал вокруг обмороженного парня, хрипло требуя чистого снега, бинтов и спирта. Гаврила Семёнович подошёл к сотнику и устало, но чётко отдал честь.

— Вышли, Михаил Глебович. Наткнулись на свору наёмников, во главе с двумя британскими шакалами. Знатно мы их там проредили. Половина дрыхнет непробудным сном, половина по тайге от страха бегает.

Я молча передал поводья Буряточки подоспевшему Игнату Васильевичу. Руки у меня тряслись, откат после дикого напряжения и кулинарной магии давал о себе знать, навалившись свинцовой тяжестью.

Я повернулся и медленно побрел к своей землянке. Откинув тяжелый полог, шагнул в спасительный полумрак.

В очаге мирно тлели угли. На раскинутых шкурах, свернувшись калачиком и крепко обняв подросшего полосатого тигрёнка, спала Умка. Её смуглое лицо было пугающе бледным, под глазами залегли резкие, темные тени. Она выглядела так изможденно, будто это она, а не мы, скакала всю ночь через ледяной ад. Я точно знал, чего стоило её эгге отогнать от нас смертельный буран и воззвать к тени великого Амбы.

Я опустился на колени рядом с ней, стараясь не скрипеть половицами. Но тигрёнок поднял лобастую голову, тихонько мяукнул, и девушка разомкнула тяжёлые веки.

Она посмотрела на меня своими невероятно синими глазами, слабо, но счастливо улыбнулась и потянулась рукой к моей щеке.

— Вернулся, железный человек, — еле слышно прошептала она.

— Вернулся. Куда ж я от тебя денусь, — ласково сказал я, сжимая ее прохладную ладонь.

На следующий день я решил проверить нашего пленного британца. Его стерегли строго. Травин понимал, что оставлять офицера вражеской короны без надзора нельзя. Дверь сарая всегда была заперта на тяжёлый засов, а у входа постоянно мёрз дневальный с ружьём.

В этот раз там стоял молодой иркутский казачок, притопывая валенками от холода.

Я подошёл к решетчатому волоковому оконцу сарая и заглянул внутрь. Британец сидел на охапке соломы, закутанный в рваный тулуп, накинутый поверх его испорченного щегольского мундира. Он похудел, щеки ввалились, но взгляд его льдисто-серых глаз оставался цепким и злым.

Увидев меня, он не отвел взгляда. Только губы скривились в подобии усмешки. Его закоченевшие руки были сложены на коленях, но мне на мгновение показалось, что длинные пальцы безостановочно что-то перебирают в рукаве. Что-то мелкое.

— Замёрз, Ваше Благородие? — спросил я по-русски, зная, что он хоть немного, да понимает.

Он промолчал, демонстративно отвернувшись к бревенчатой стене. Я пожал плечами и вернулся в кузницу. На душе почему-то скребнуло предчувствие беды, но переливающийся в тигле свинец быстро отвлек меня от мрачных мыслей.

Вечерняя заря догорела багровой полосой, уступив место густой, чернильной ночи. Буран, бушевавший несколько дней, унялся, но мороз ударил с такой силой, что, казалось, даже звёзды на небе заледенели и перестали мерцать.

Мы с Умкой ужинали в своей землянке. Подросший тигрёнок, которого девушка нарекла «Барсом» (впрочем, выговаривала она это забавно рыча) грыз мозговую кость у очага. В землянке было жарко, пахло травами и хвоей.

С лагерного двора не доносилось ни звука, кроме скрипа шагов дневальных на вышках. Все спали, измученные тяжелой дневной работой. Я тоже уже начал задрёмывать, прижимая к себе Умку, когда Барс вдруг перестал грызть кость.

Тигрёнок поднял лобастую голову, прижал уши к затылку и издал низкий, утробный рык. Он не смотрел на дверь, он смотрел куда-то сквозь бревенчатую стену.

Умка мгновенно открыла глаза. Сон сошел с неё так быстро, будто она и не спала. Девушка резко втянула носом воздух.

— Железный человек… — прошептала она, и в её голосе скользнул первобытный ужас.

Я вскочил, в одно движение натягивая поршни и набрасывая тулуп прямо на нательную рубаху. Рванул тяжелую дверь землянки на себя.

В лицо ударил не только обжигающий ледяной воздух. Вместе с ним в землянку ворвался едкий, удушливый запах горящей соломы и смолы.

Небо над северной частью лагеря пылало жёлто-багровым заревом.

— Пожар! Горим! Православные, горим! — мой голос сорвался на крик, разрывая ночную тишину.

Надвратный колокол, кусок подвешенного рельса, забился в истерике. Это караульный на вышке наконец заметил огонь. Из землянок и изб начали десятками выскакивать казаки, полуодетые, спросонья не понимающие, что происходит, хватаясь кто за ружья, кто за вёдра.