Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

Крестный ход — вокруг собора, в темноте, с пением, с факелами, с колокольным звоном, от которого дрожала земля. Я шёл в процессии — рядом с Анной и Николаем, рядом с Аграфеной Тихоновной, рядом с Сычёвым (даже Сычёв, оказывается, ходит в церковь на Пасху), — и нёс свечу, и свеча горела, и ветер не гасил её, и это было — я удивился себе — красиво. По-настоящему красиво, без кавычек, без иронии. Темнота, огни, голоса, и колокол — тяжёлый, медный, гудящий, — и звёзды, мартовские, холодные, над куполами.

Потом — двери собора распахнулись, и Серафим — крупный, в белом праздничном облачении, с крестом в руке, — встал на паперти и произнёс:

— Христос воскресе!

И собор — весь, целиком, тысяча глоток, — ответил:

— Воистину воскресе!

И колокола загремели — все сразу, большие и малые, — и люди стали обниматься, и целоваться, и смеяться, и плакать, и я стоял посреди этого, и Анна рядом улыбалась — улыбалась! — впервые за всё время, и Николай тоже, и даже Аграфена Тихоновна, маленькая и прямая в своём вечном чёрном, — улыбалась.

Серафим подошёл ко мне — после литургии, в притворе, когда народ расходился, — и сказал:

— Христос воскресе, Павел Андреевич!

— Воистину воскресе, батюшка! — ответил я. Правильно. Без задержки. Без шпаргалки.

Серафим улыбнулся. Легчайшая улыбка — как трещина в камне, но — тёплая.

— Рад вас видеть, — сказал он. — Истинно рад. Вы нынче на Страстной каждый день были. Я заметил.

— Старался, батюшка.

— Старание — половина пути, — сказал Серафим. — Другая половина — вера. Но и до неё, Бог даст, дойдём.

Он знал. Он видел, что я не верю — что стою, крещусь, кланяюсь, но — не верю. Он это понял давно — может, с первого молебна, когда я не знал, когда креститься. Но он — принял. Не как веру, а как усилие. Как готовность. Как первый шаг.

И этого — пока — было достаточно.

Разговение дома — за длинным столом, накрытым белой скатертью, со свечами, с куличом, увенчанным белой глазурью, с пасхой в форме пирамидки, с крашеными яйцами. Глафира сияла — Великий пост закончился, и она могла наконец кормить хозяина тем, чем хотела: мясо, масло, сметана, пироги. Прохор стоял у дверей — и впервые за пять недель выглядел не встревоженным, а — умиротворённым.

За столом — Анна, Николай, Аграфена Тихоновна (куда ж без неё), я. Четверо. Семья.

Я разбил яйцо о яйцо Николая — «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе, папа!» — и он улыбнулся, и в этой улыбке, рыжей, веснушчатой, материнской, — не было ни страха, ни настороженности. Впервые. Анна ела кулич — маленькими кусочками, аккуратно, — и молчала, но молчание было другим: не тем холодным, наблюдающим, а — мирным. Как молчат люди, которым хорошо. Аграфена Тихоновна выпила рюмку наливки — вишнёвой, той самой, — и сказала:

— Ну, слава Богу. Дожили. Христос воскресе, Павлуша.

— Воистину воскресе, Аграфена Тихоновна.

Она посмотрела на меня — и в тёмных глазах, острых, всё видящих, — было что-то, чего я не видел раньше. Не подозрение. Не контроль. А — принятие. Осторожное, условное, с оговорками, — но принятие. «Этот Павлуша — другой. Непонятный. Но — лучше прежнего. И — ладно. Поживём».

Я сидел за столом, в доме Стрешнева, с людьми, которые пять недель назад были чужими, и ел кулич, и пил чай из чашки с блюдца, и слушал, как Николай рассказывает, что городовой Скрябин на крестном ходу уронил свечу и чуть не поджёг фуражку, — и думал:

Может быть — это семья.

Может быть — моя семья.

Тридцать шестой день в чужой жизни. Пост закончился. Царь мёртв, новый — на троне. Краснов — на свободе. Серафим — почти примирён. Анна — улыбается. Николай — не боится.

А за окном — ночь, и звёзды, и Волга, скованная льдом, — но лёд трещит. И завтра — или через неделю, или через две — он тронется. И начнётся паводок.

И вот тогда — начнётся настоящее.

Глава 11

Справку я ждал месяц.

Пятого марта — в тот день, когда Рыбин дремал, Тёркин кивал и я впервые попросил Сычёва подготовить ведомость по всем городским сооружениям, — я сказал: «К понедельнику». Сычёв посмотрел на меня, как на человека, попросившего построить Кёльнский собор к обеду. Дамбу Потапов осмотрел быстро — ещё в марте, и вердикт был короткий и страшный: «Не удержит». Но полная справка — мосты, колодцы, здания, каланча, ограды, тротуары, мостки — потребовала от одного-единственного десятника четыре недели ежедневных обходов, обмеров и записей.

Шестого апреля — на следующий день после Пасхи — Сычёв положил мне на стол папку. Толстую, перевязанную тесёмкой, с надписью аккуратным почерком: «Вѣдомость о состояніи городскихъ сооруженій г. Бережанска. Составлена десятникомъ Потаповымъ. Апрѣль 1881 г.»

Я развязал тесёмку и начал читать.

Через час я закрыл папку, откинулся в кресле и некоторое время просто сидел, глядя в потолок. Потолок управы — побелённый, с трещинами, с пятном сырости в углу — был прекрасной метафорой для того, что я только что прочитал.

Дамба нижнего города. Деревянная. Построена в тысяча восемьсот шестьдесят первом году — двадцать лет назад. Последний капитальный ремонт — тысяча восемьсот семьдесят четвёртый год. С тех пор — мелкие подсыпки земли и заделка щелей, последний раз — в семьдесят восьмом. Длина — двести сажен. Высота — два аршина. Материал — лиственница, но: «брёвна нижнего ряда сгнили на три четверти, средний ряд — повреждён, верхний — держится, но при давлении воды свыше двух аршин — разрушение неизбежно». Потапов — мужик обстоятельный — приложил рисунок: поперечный разрез дамбы с пометками «гниль», «трещина», «просадка».

Мост через Лесной овраг. Деревянный. Построен — неизвестно когда, «стоит издревле» (формулировка Потапова). Последний ремонт — тысяча восемьсот семьдесят второй. Состояние: «настил сгнил, две опоры подмыты, грузоподъёмность — не более двухсот пудов» (примечание мое: это полторы тонны, то есть одна гружёная телега — и мост встанет на предел). Рекомендация: «замена настила и укрепление опор, стоимость — триста-четыреста рублей».

Пожарная каланча. Деревянная, на каменном основании. Построена в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом. Трещина в основании — «от фундамента до второго яруса, ширина — в палец». Площадка наверху — «перекос на два вершка, перила — шатаются». Потапов прямо написал: «при сильном ветре обрушение возможно-с».

Колодцы. Городских — четырнадцать. Из них: без крышек — одиннадцать. С крышками — три (и те — сломанные). Загрязнены — шесть. Потапов не написал «фекальными водами» — он написал деликатнее: «вода мутная, с запахом, для питья непригодная». Но я-то знал — и Вебер знал — что это значит.

Здания. Ратуша — «трещина на фасаде, штукатурка осыпается, требуется ремонт». Гостиный двор — «крыша течёт в трёх местах». Полицейская часть — «удовлетворительно». Тюремный замок (арестный дом при полицейской части) — «стены сырые, решётки ржавые, отхожее место — без выгреба» (последнее — это значило, что нечистоты текли прямо во двор, и я старался не представлять детали).

Деревянные мостки-тротуары — «из двадцати трёх участков — семнадцать в аварийном состоянии, провалы, гнилые доски».

Фонари масляные — «из сорока двух — горят регулярно двадцать шесть. Остальные — без масла, разбиты, или фонарщик Евсеев не добирается» (примечание: фонарщик Евсеев — один на весь город, пьёт, прогуливает, но заменить некем).

Я смотрел на эту справку — на эти тридцать страниц корявого потаповского почерка, на эти цифры, которые складывались в картину системного, многолетнего, тотального разрушения городской инфраструктуры — и думал: в Нижнеярске, если бы мне принесли такой документ, я бы созвал экстренное совещание, позвонил в губернию, запросил федеральное финансирование и ушёл в отпуск по состоянию здоровья. Здесь — звонить некуда, губерния даст циркуляр вместо денег, а отпуска у городского головы уездного города в тысяча восемьсот восемьдесят первом году не предусмотрено.