Читать книгу 📗 Не тот год IV (СИ) - Баковец Михаил

Во время броска к дому чуть не угодил под пулемётную очередь. Напуганные внезапной кончиной камрадов прочие солдаты открыли частую стрельбу «на испуг». Сквозь дым в сторону красноармейцев в укрытиях.

— Фунтики сраные, напугали, — пробормотал я, машинально отшатываясь в сторону от просвистевших в метре от меня пуль.

Головы пулемётчиков отлично виднелись в оконном проеме рядом с МГ на станке. Их я прикончил несколькими одиночными выстрелами из автомата. И следом швырнул очередную «толкушку». В боях в Пскове я то и дело собирал трофейные гранаты, тут же заговаривал и пускал в дело. Ещё одну гранату швырнул в окно, заложенное мешками с землёй. Оттуда торчали три винтовочных ствола.

После взрыва до моих ушей донеслись стоны боли и проклятья на… испанском.

«Да это же голубая дивизия!», — пронеслась в голове мысль. Точно, я же видел на редких трупах рубашки специфического цвета, из-за которых испанские добровольцы получили своё название, которое в моём времени приобрело бы двусмысленное значение. Немцы боролись с вольностями испанских союзников, требуя дисциплины. Но те стойко игнорировали чужие требования. Многие не только носили свои рубашки, но кое-кто даже и красные береты. Именно так они приходили на вербовочные пункты: в таких рубашках и беретах.

После гражданской войны в Испании, где победил генерал Франко, в стране образовалось крайне сильное антикоммунистическое настроение. И когда правительство кинуло клич о наборе добровольцев в помощь Германии для борьбы с СССР, то количество пришедших на вербовочные пункты превысило ожидаемое в десятки раз. Настолько сильным оказалось желание сражаться против ненавистных в Испании большевиков. В моей истории именно Голубая дивизия удерживала один из участков фронта вокруг осаждённого Ленинграда и обстреливала город, полный мирных жителей. Им было плевать, что от снарядов гибли не такие же солдаты, как они, а старики, женщины с детьми, больные и раненые. При этом Испания держала в этой войне нейтралитет, понимая, что по ней немедленно ударят те же англичане, как по союзнику безумного фюрера.

Ещё по СВО во мне родилась лютая ненависть к наёмникам. Они были для меня на одной ступени с ярыми нациками — фанатиками-бандеровцами. И если выпадал такой шанс, то я отправлял всех на встречу к их кумиру, не смотрел на то, что некоторые из них бросали оружие, как и на то, что за пленение иностранцев или за группу хохлов очень часто награждали медалями. Помню, сталкивался с одним кадром в окопах, который часто проговаривал при захвате пленных фразу «медалька моя».

Сейчас эта злость вырвалась из меня бушующим потоком. Возможно, сказалась длительность сражения за город, отсутствие отдыха и вид наших убитых. Я превратился в саму смерть для испанцев на этой площади. Не жалел никого. Ни тех, кто держал в руках оружие, ни тех, кто не мог им управляться из-за ранения. Жестоко? Плевать.

— Эй, славяне! — крикнул я, на всякий случай укрывшись за обломком стены от дома на краю площади, когда с врагами было покончено. — Свои! Не стрельните часом!

Немного выждав, я выбрался из укрытия и пошагал в полный рост к красноармейцам за высоким завалом, в который превратился двухэтажный дом с первым этажом из речного камня и деревянным вторым.

Оттуда поднялись двое. Немолодой мужчина с седыми усами аля-боярский со старшинскими петлицами. И высокий молодцеватый боец. Оба держали в руках ППШ с дисковыми магазинами.

— Кто таков будешь? — поинтересовался у меня старшина.

Вместо ответа я поднял руку и слегка сдвинул ворот маскировочного комбинезона.

— Извините, товарищ капитан…

— Просто капитан, — перебил я его. — Моя группа зачистила площадь. Живых там нет. Занимайте позиции. Мы двинули дальше.

Полностью освободить небольшой Псков лихим ударом не удалось. Он оказался в нашем ближнем тылу. А вместе с ним и все немецкие части.

Но даже не это было главным. Важно то, что в ходе наступления Красная Армия вышла на границу с Эстонией на юге от Пскова и на севере от Гингисеппа. В псковском «котле» и в «котле» на стыке Псковского и Тёплого озера оказались не менее шестидесяти тысяч фрицев и их союзников. Это был первый громкий удар колокола Победы! Лично мне кажется, что данный факт будет даже куда внушительнее и важнее прошлогодней Ленинградской битвы. Либо сопоставим с ней.

Глава 16

ГЛАВА 16

Недалеко от районного центра города Владимира в Ивановской области был создан в конце сорок первого года лагерь для немецких военнопленных. Здесь находилось менее пяти сотен офицеров вермахта и СС. От лейтенанта до майора.

Лагерь военнопленных у одних вызывал злость, у других тоску и страх, для третьих это был повод для гордости и радости. Для тех, кто сюда попал с войной было покончено. После ее окончания им предстояло восстанавливать то, что было ими же разрушено в чужой стране. Но многие боялись не дожить до момента освобождения, зная, что успели натворить сами или видя чужие зверства. Особенно нервничали эсэсовцы и пилоты. И первые, и вторые громко и ярко отметились в страшных делах по уничтожению мирного населения. Многие выжили просто чудом.

— Оскар Кариус! — крикнул сержант из конвоя, встав на пороге бараке. — Кариус, мать туды, живо на выход!

С одной из табуреток, стоящих в несколько рядов в проходе между двухэтажных нар из досок, встал молодой белобрысый мужчина.

— Это я, герр сержант, — ответил он с сильным акцентом на русском языке. Волей-неволей многим в лагере пришлось выучить чужую речь. При этом голос его дрогнул. Уже не раз после таких вызовов пленные исчезали. Позже до обитателей лагеря доводилось, что пропавший был предан суду за свои преступления и в его отношении применена высшая мера социальной защиты. Некоторые конвоиры, испытывающие ненависть к захватчикам, зло шутили в таких случаях, мол, помазали вашему фашисту лоб зелёнкой. При всём при этом находились среди пленных такие кадры, которые в подобных случаях искренне обижались на «фашиста». Пытались объяснить охране, что они национал-социалисты, а фашисты — это итальянцы.

— На выход, — рявкнул сержант.

Пока шёл к зданию лагерной администрации, немец успел взять себя в руки. За собой он не видел ни одного греха. Он был лётчиком-истребителем и прикрывал своих камрадов при бомбёжках и штурмовках вражеских позиций. Против мирных жителей ни разу не применил пушки и пулеметы своего «сто девятого». Но шла война и кто там будет разбираться в подобных тонкостях? Этого-то он и боялся. У его конвоиров для такого случая есть очень уместная поговорка: лес рубят — щепки летят. Как бы не так вышло, что ему предстоит стать одной из щепок.

Его провели на второй этаж. Конвойные поставили немца к стене, постучали в дверь и, получив ответ из комнаты, завели Оскара внутрь. После чего удалились. Бывший лётчик остался наедине с коротко стриженным и уже заметно седым крепким мужчиной сорока с небольшим лет, с волевым лицом и высоким лбом. Во взгляде незнакомца читался недюжинный ум и холодная сталь жесткого характера. Малиновые петлицы на чужой форме вновь заставили немца ощутить леденящий страх. За почти полгода пребывания в плену он не только научился коряво изъясняться на русском языке, но и сумел разобраться в знаках отличия родов служб противника. Тот, кто сидел перед ним за большим столом в кабинете служил в подразделении, которое боялись сами русские.

«Комиссар, может ещё и еврей, — пронеслось в голове у Оскара. Вникать в тонкости в мыслях он не собирался. Родная пропаганда дала достаточно знаний, чтобы в слове „комиссар“ отразить весь страх перед обладателем краповых петлиц и огромной звезды на рукаве. — О-о, матерь божья, помоги мне сохранить жизнь».

— Присаживайтесь, Кариус, — приглашающе указал на стул по другую сторону стола напротив себя. Когда тот осторожно устроился на нём, собеседник продолжил. — Представьтесь полностью, назовите своих родителей, место рождения, других близких родственников.