Читать книгу 📗 Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Она прошла на кухню, налила себе воды из графина. Стакан мелко дрожал в её руке, стуча о зубы — сказывался откат после напряжения.

— Леня… — она посмотрела на меня с такой тоской, что у меня сердце защемило. — А будет когда-нибудь… спокойно? Просто спокойно? Без этих пакетов, без шифров, без страха, что за нами придут?

Я подошел, обнял её за плечи, чувствуя, какая она хрупкая под этой шерстяной кофтой. Врать ей не хотелось, а правду говорить было нельзя.

— Покой нам только снится, Лида, — попытался я отшутиться, но вышло криво, с какой-то мрачной, чеховской обреченностью. — В могиле отдохнем. Там и увидим небо в алмазах.

Шутка не удалась. Лида судорожно всхлипнула, резко вырвалась из моих рук и, закрыв лицо ладонью, быстро ушла в детскую, к Гале. Я остался один посреди кухни, проклиная свой длинный язык и это проклятое время.

Вечером я поехал на встречу. Машину, разумеется, вызывать не стал. Помотался туда-сюда по Москве на трамваях, пытаясь определить, не идет ли за мной «хвост».

Сокольники встретили меня шумом и гамом. Играл духовой оркестр — какой-то вальс, кажется, «На сопках Маньчжурии». По аллеям чинно прогуливались парочки, мамы катили коляски, небольшие толпы окружали продавщиц мороженого и сельтерской. зычно зазывали покупателей.

Только я чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Моя правая рука не вылезала из кармана легкого плаща, сжимая рифленую рукоять наградного нагана. Оружие было тяжелым, холодным и единственным, что давало хоть какую-то иллюзию контроля. Если сейчас из-за кустов выйдут люди в одинаковых серых костюмах — я не сдамся. Живым на Лубянку я не поеду.

Медленно стараясь не крутить головой я шел к старой эстраде, фиксируя каждое движение на периферии зрения. Вон тот парень с газетой? Нет, просто ждет девушку. А этот, в кепке, что кормит голубей? Слишком расслаблен.

Вроде чисто. Или «наружка» Ягоды работает так профессионально, что я ее не вижу.

Наконец, я сел на скамейку у края аллеи, выбрав место так, чтобы за спиной было дерево. Часы показывали 17:58.

Ровно в шесть ко мне подсел неприметный мужчина в серой тройке. Лицо — абсолютно незапоминающееся, такое увидишь и через секунду забудешь.

— Простите, товарищ, — тихо произнес он, глядя прямо перед собой. — Вы не подскажете, где здесь продают ноты для скрипки?

Условная фраза резанула по ушам. Скрипка. Ирония судьбы — все началось со скрипки Эйнштейна, ею и продолжается.

— Ноты продают в консерватории, — ответил я отзывом. — А здесь только музыка ветра.

Мужчина кивнул и встал.

— Идемте. Машина в боковом проезде.

Мы шли быстро. Я держал дистанцию в шаг, не вынимая руки из кармана. Черная «Эмка» стояла в тени деревьев, мотор работал на холостых. Я сел на заднее сиденье. Мой провожатый — рядом с водителем.

Машина рванула с места. Я напрягся, следя за маршрутом. Если свернем к центру, к площади Дзержинского — придется стрелять.

Но мы свернули на Садовое, потом нырнули в лабиринт переулков Марьиной Рощи. Район тихий, патриархальный. «Эмка» заехала во двор обычного доходного дома, еще дореволюционной постройки.

— Третий этаж, направо, — бросил провожатый. — Вас ждут.

В конспиративной квартире Разведупра РККА окна были плотно зашторены черной светомаскировкой, хотя войны еще не было. За столом, освещенным единственной лампой под зеленым абажуром, сидел Ян Карлович Берзин.

Начальник Разведупра выглядел постаревшим. Пепельница перед ним была полна окурков, а глаза красные от недосыпа.

— Живой? — спросил он вместо приветствия. — Садись, Леонид Ильич. Наган можешь убрать. Здесь свои.

Я выдохнул и опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени — отходняк после напряжения в парке.

— Живой, Ян Карлович. Но Енукидзе меня прижал. У них есть досье. Контакты с Эйнштейном.

— Знаю, — Берзин поморщился. — Мы давно подозревали, что в Принстоне у ОГПУ свой человек, но не думали, что все так серьезно. Значит, они тебя вербуют?

— Уже. Я согласился. Якобы согласился. Квартиру Устинову дали как аванс. Похоже, они готовят «правый поворот», Ян Карлович. Енукидзе открытым текстом говорил о смене курса. О «нормализации».

— Смена курса невозможна без смены капитана, — жестко сказал Берзин. — Они планируют политическое убийство и военный мятеж. И мы знаем, с чего они хотят начать. Пойдем, покажу!

Мы прошли в другую комнату. Ту стоял мой старый знакомый — шоринофон.

— Слушай.

Берзин щелкнул тумблером. Аппарат зашуршал, и сквозь треск пробились голоса.

Один голос был визгливым, срывающимся на фальцет:

«…Они не понимают! Я отдал партии лучшие годы! А они меня — как собаку! Бюрократы! Зажрались в своих кабинетах! Я им покажу… Я напишу такое письмо… Или нет, я сделаю что-то, чтобы они содрогнулись!»

— Это Николаев, — пояснил Берзин. — А теперь слушай второго. Это его «друг» Перельмутер, сотрудник ленинградского НКВД.

Второй голос был вкрадчивым, мягким, гипнотическим:

«Тише, Леня, тише. Письма они не читают. Они глухи. Партии нужен шок. Очистительная жертва. Иногда, чтобы спасти организм, нужно удалить… орган, который на самом деле болен».

«Кого? — всхлипнул Николаев. — Кого удалить?»

«Того, кто все портит, Леня. Того, кто предал идеалы Октября ради личной власти в Смольном. Ты ведь знаешь, кто это. Тот, кто нажмет на курок, станет не убийцей. Он станет спасителем страны. Меры безопасности в Смольном… охрана, пропуска… это ведь только в твоей голове. Для героя барьеров нет. Героя ведет судьба. Ему помогут».

Берзин выключил запись. В комнате повисла звенящая тишина.

— Вы поняли? — тихо спросил Старик. — Они его программируют. Как собаку Павлова. Они не говорят «Убей Кирова». Вместо этого внушают ему: «Спаси страну». И обещают провести его через охрану. Достаточно послушать это полчаса, и все станет очевидно.

— Вы представляете, что случиться, если Кирова убьют? — мрачно спросил я.

— Следующим будет Сталин, — закончил за меня Берзин. — Ягода обвинит в убийстве «белогвардейцев» или «троцкистов», начнет чистки, под шумок уберет верных Сталину людей. А затем устранят и первую фигуру.

— Именно. Они создают вакуум власти, — кивнул я. — Сейчас они готовят превентивный удар. Заранее убирают наследника, чтобы не просто свалить царя, а уничтожить всю династию.

— Видимо, так. И у нас мало времени. Николаев на взводе. Он может выстрелить завтра или через неделю.

— Нужно идти к Сталину, — твердо сказал я. — Не к Ворошилову, не к Молотову. Они испугаются. Только к Хозяину.

— Это риск, — Берзин закурил, пальцы его чуть дрожали. — Если Сталин не поверит… Если решит, что это мы сфабриковали запись, чтобы подсидеть Ягоду… Нас расстреляют в том же подвале.

— А если не пойдем — нас расстреляют чуть позже, когда Енукидзе возьмет власть. Выбор невелик, Ян Карлович.

Берзин глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и решительно затушил окурок.

— Твоя правда. Завтра утром я буду в приемной. С аппаратом, пленками и своими оперативниками, которые писали звук. Ты — лицо вхожее, ты должен обеспечить нам вход.

— Прорвемся, — пообещал я. — Теперь у нас есть доказательства. Главное — правильно преподнести его.

Глава 2

Подойдя к двери, Берзин негромко вызвал механиков. Вошедший молодой техник в гимнастерке без знаков различия, не поднимая глаз, перемотал пленку и принялся сворачивать шоринофон, — ловко снял бобину и принялся укладывать её в металлический кофр.

Мы с Яном Карловичем молчали, не желая продолжать разговор в присутствии персонала. Берзин сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Очки его блеснули в свете лампы под зеленым абажуром. Он молчал. Мы оба молчали, переваривая услышанное. Голос Николаева — истеричный, надрывный — и вкрадчивый, гипнотический баритон его куратора все еще звучали в ушах. «Барьеров нет… Очистительная жертва…»

Приоткрыв окно, я встал сбоку, так чтобы никто не мог меня увидеть в окне конспиративной квартиры. В комнату врывался свежий воздух ночной июльской Москвы. Где-то далеко, на Божедомке, прозвенел клаксон запоздавшего автомобиля. Снизу донесся смех какой-то парочки и обрывок фразы: «…а он ей и говорит — билеты только в партер!».