Читать книгу 📗 "Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий"

Костя замялся. На лице его отразилась борьба.

— Но… как-то это… Я же не педагог. И потом, это же богоугодное заведение, а я…

— А ты жрать хочешь? — грубо перебил я. — Или тебе гордость важнее теплых штанов? Там ты сможешь и дальше свои книги читать, времени хватит. И при деле, да и я рядом. А то бегай сюда по каждой мелочи.

— Думаешь… возьмет? — тихо спросил он. — С моим-то билетом?

— Возьмет, — уверенно сказал я. — Я поговорю с ним. Завтра же.

Костя помолчал минуту, потом решительно кивнул.

— Хорошо, Сеня. Я согласен. Хуже, чем здесь, уже не будет.

— Вот и лады. — Я встал и хлопнул его по плечу. — А еще Варя тебе привет передавала, она в приюте тоже работает, — подмигнул я ему. И костя тут же покраснел.

От студента я вышел со смешанными чувствами. Ноги сами понесли к нашему убежищу. Сарай у воды встретил меня узкой полоской света, пробивавшейся сквозь щели в досках, и тяжелым, сладковато-едким запахом. Ко мне с радостным гавканьем тут же подскочила Кукла, стала ластиться, выпрашивая какое-нибудь угощение.

Толкнул скрипучую дверь. Парни были на месте: Васян, Упырь и Спица со Шмыгой, сидя рядом, что-то выковыривали из глиняных форм.

Увидев меня, Васян расплылся в довольной улыбке, вытирая лоб грязной рукой.

— О, Сеня! Гляди!

Он подхватил с ящика тяжелый, тускло поблескивающий предмет и кинул мне. Я поймал ее на лету. Руку приятно оттянула тяжесть.

— Ну-ка… — Я сжал кулак. Свинец лег в ладонь как влитой. Пальцы плотно обхватили металл. Кулак сразу стал каменным, тяжелым.

— Добро, — кивнул я, взвешивая аргумент на ладони. — Сколько наплавили?

— Каждому по паре, и еще в запас осталось, — гордо отчитался Спица. — Форму в глине пальцем продавили, да и все. Отлили быстро!

— Молодцы.

Я хотел было похвалить их еще, но тут заметил в дальнем углу шевеление. Пригляделся. Там сидела наша мелочь Прыщ и еще трое мелких. Вид у них был — краше в гроб кладут. Сидели тихо, как мыши, только носами шмыгали.

— А это что за натюрморт? — спросил я, кивнув в угол. — Чего они там жмутся?

Кот, обернувшись, криво ухмыльнулся.

— Да пришли вот. Побитые, ревут. Я спрашиваю: «Кто обидел?» — а они молчат. Говорят: «Только Пришлому скажем».

Я подошел к углу. Прыщ поднял на меня заплаканные глаза. У него по лицу была размазана кровь вперемешку с грязью. Одежда, и без того ветхая, была порвана на груди. У второго пацана под глазом наливался огромный синяк, третий баюкал ушибленную руку. А у четвертого бровь рассечена и под глазами уже видны синяки.

— Ну? — спросил я спокойно, присаживаясь перед ними на корточки. — Чего стряслось? Кто вас так разукрасил?

Прыщ всхлипнул, увидев, что я не ругаюсь. И тут малышню прорвало: Они бросились ко мне, перебивая друг друга, хватая за рукава.

— Сень! Пришлый!!! Побили нас! В-все отобрали!

— Тише! — осадил я их. — Прыщ, говори.

Тот вытер нос рукавом, размазывая кровавые сопли еще сильнее.

— Мы на паперти стояли, у Никольского… Ну, где всегда. Там место хлебное, вечерняя служба шла, народ подавал хорошо… Полну шапку меди набрали! А тут эти пришли…

— Кто?

— Трое. Чужие! Здоровые лбы пьяные. Схватили нас, деньги вытрясли… Меня вот… — Он показал на разбитый нос. — И сказали: «Валите отсюда, щенки. Теперь мы тут стоять будем. Это наше место».

Прыщ перевел дух, его трясло от обиды.

В сарае повисла тяжелая тишина.

— Сень… — Прыщ заглянул мне в глаза с такой надеждой, что сердце сжалось. — Помоги! Они завтра с утра опять там будут, к заутрене. Сказали, если увидят нас — совсем убьют. А место-то наше! Мы его еще с лета прикормили! Пойдем с нами, а? Завтра…

Я молчал, глядя на побитых пацанов, и внутри поднималась холодная, злая волна. Быть главным — это не только командовать. Это значит быть защитой. Эти шкеты приносят в котел свои копейки, они — часть нас. Самая слабая, самая беззащитная часть. Если я сейчас промолчу, если скажу «сами разбирайтесь» грош мне цена как вожаку. Сегодня мелочь побили, завтра Васяна тронут, а послезавтра меня никто слушать не станет. Авторитет строится на том, что за своих ты глотку перегрызешь.

Сунув руку в карман, я снова сжал пальцами холодный кастет.

— Трое, говоришь? — переспросил я. — Убьют?

— Ага, — шмыгнул носом Прыщ. — Так и сказали.

— Ну что ж. — Я выпрямился и обвел взглядом своих. — Значит, завтра ранний подъем, братва. Сходим к заутрене. Помолимся, так сказать. И объясним некоторым православным людям, что обижать маленьких — плохая примета. К переломам.

Васян довольно хрустнул костяшками, примеряя новенькую свинчатку. Кот хищно улыбнулся.

— А теперь — спать! — скомандовал я. — Завтра тяжелый день.

Глава 14

Глава 14

Утро встретило нас промозглой сыростью и густым туманом, который полз с Невы, просачиваясь даже сквозь щели нашего лодочного сарая. Подъем был ранний.

— Просыпаемся, братва! — скомандовал я, пиная сапогом пустой ящик. — Заутреня ждать не будет.

Парни поднимались хмурые, зевая и ежась от холода. Но сон слетал быстро — предстоящее дело бодрило лучше ледяной воды. Васян, Кот, Упырь, Шмыга и Спица деловито рассовали по карманам новенькие, еще пахнущие костром свинчатки. Я тоже прихватил.

Кроме свинчатки, я сунул в рукав верный стилет, а во внутренний карман вчерашнее приобретение. Бульдог. Револьвер давил на ребра холодной тяжестью, и эта тяжесть меня не успокаивала, а скорее тревожила. Я так и не успел его отстрелять. Как он поведет себя? Не заклинит ли барабан? Не даст ли осечку патрон? В драке времени на проверку не будет. Черт дернул меня купить это ржавое железо, но без него было бы еще страшнее.

— Куда идем-то? — спросил я Прыща, который уже стоял у дверей, готовый бежать. — К Никольскому, это который Морской?

— Ага, он самый, — шмыгнул носом малец. — На площади, где каналы сходятся.

Я прикинул в уме маршрут и выругался.

— Ты сдурел, шкет? Это ж за Сенной! Почитай, Коломна. От нас верст шесть пилить, если не больше! Чего вас туда понесло? В округе церквей мало?

— Так там подают жирнее! — оправдывался Прыщ. — Там моряки, офицеры, купцы, что в порт едут… Место золотое, Сень!

— Золотое… — проворчал я. — Ноги собьешь, пока дойдешь. — И кивнул на наш ялик, качающийся на волнах. — Мы по воде пойдем. А ты, Прыщ, с мелкими, пехом. Встречаемся у колокольни.

— Понял! — кивнул Прыщ, и мелюзга тут же сорвалась с места, исчезая в тумане.

Мы погрузились в ялик.

Васян, как самый здоровый, сел на весла. Лодка осела, но держала уверенно.

— Навались!

Ялик заскользил по серой, маслянистой воде. Утренний Петербург с воды выглядел мрачно и величественно. Гранитные набережные, темные громады доходных домов, редкие газовые фонари, доживающие последние минуты перед рассветом. Мы прошли по Неве, свернули в Фонтанку, а оттуда — в Крюков канал. Гребли молча, зло. Холодный речной ветер выдувал остатки сна, настраивая на нужный лад.

Когда мы подошли к Никольской площади, уже совсем рассвело. Собор открылся внезапно и ошеломил своим великолепием. Огромный, небесно-голубой, с белыми колоннами и золотыми куполами, он парил над городом, отражаясь в темной воде канала. Чуть поодаль, острой иглой пронзая низкое небо, высилась знаменитая колокольня. Красота. Вот только у подножия этой красоты творилось безобразие.

Мы причалили у гранитного спуска, недалеко от моста. Шмыгу оставили приглядывать за яликом, а то сопрут еще.

Народ уже стекался к литургии. Богомольные старушки в черном, чиновники с портфелями, сонные приказчики, офицеры в шинелях — пестрая толпа текла в широкие двери храма под гулкий, басовитый звон колоколов.

Но нас интересовал не храм, а паперть. Там у самого входа, где обычно сидят тихие калеки и юродивые, сегодня было шумно и тесно. Прямо на ступенях, перекрывая проход и хватая прихожан за полы одеж, расположилась целая труппа. Несколько баб в платках выли в голос, тыча в лица прохожим грязных детей.