Читать книгу 📗 "Патриот. Смута. Том 11 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич"

— Не нравится им, что кто-то против воли Папы идет. — Улыбнулся я. — Хотят, чтобы везде, в каждой земле. И здесь, далеко на востоке. И еще дальше, и за морем. Хотят, чтобы все по закону ими писаному было.

— Вот. — Он поднял кружку деревянную, в которой отвар сильно пахнущий плескался. — Вот. Ими писаному. Точно ты подметил, господарь. Мудр ты, хоть и молоды годы твои. А есть же закон богом писаный, не папой, ни кем-то еще.

— Крамольные вещи говоришь. — Я усмехнулся. — Отлучат тебя…

— Да. — Он тоже ухмыльнулся. Махнул рукой. — Вижу я, что делаешь ты великое дело. И, без преувеличения, вижу, что… Господь на твоей стороне. — Он перекрестился. — Я-то думал колдун ты. А потом… Ну не может быть, чтобы и иконы, и люди святые, и благодать всякая да колдуну. — Плечами пожал. — Перекрещусь. Уже надумал. Франциск. Не очень-то по-русски звучит. Ну… Франц, если коротко, в память о моей Родине. — Он вздохнул грустно, глаза прикрыл.

— Хорошее имя. Хотя я привык к Франсуа.

— Ну и, как перекрещусь, жениться думаю?

— А что жена? Мы же в походах все время.

— Знаешь… Видел я одну женщину. На крыльце ее приметил. Диво дивное. Только… — Глаза его погрустнели. — Мыслю, выдана за кого-то уже.

— Это с чего ты так решил?

— Да не может такая красавица, и без мужа. Она не так юна, глаза грустные-грустные. Мне аж запеть захотелось одну песню нашу… Думаю, воюет он, любимый ее где-то. А она здесь, ждет его и тяжело на душе от этого. — Он вздохнул. — А я же ваш язык пока… Ну, так. Красиво-то говорить не научился.

— Горю твоему помогу, если смогу. Ну-ка. Расскажи, как выглядит.

Он начал описывать, а я чем больше слушал, тем понимал, что под описание подойдет достаточно много молодых девушек и женщин, которые служили в кремле и прислугой, и были при дворах бояр, да и при царском дворе тоже имелось приличное количество миловидных, но невероятно скромных и старающихся быть неприметными, женщин.

Вообще, все прекрасное народонаселение кремля старалось быть тише воды, ниже травы. Чтобы никто их не видел, не слышал. Видимо, защитная реакция такая — лучше не отсвечивать, свои дела делать и горя не знать.

Я слушал внимательно, и чем больше он говорил, тем отчетливее я понимал, что речь о Екатерине.

— Франсуа. Мне кажется, ты говоришь о… О той, что в хоромах царских живет.

— Да, думаю, служанка она. У царя же была царица. Вот думаю, ее…

Я не выдержал, начал смеяться, а он вскочил, покраснел весь, за шпагу схватился.

— Ты, Игорь Васильевич! Ты… Как можешь! Я тебе! — Замотал головой, покраснел весь. — Душу изливаю, как единственному, кто понимает, меня здесь сейчас. А ты!

— Полно, полно. Я не над тобой. Не про то подумал. — С трудом подавил смех, руку поднял в останавливающем жесте. — Садись, погоди. Мыслю я, что это не служанка, не… Как это у вас фрейлина, не придворная дама, а сама супруга Шуйского.

Глаза его на лоб полезли, и он резко погрустнел. Вздохнул, выругался какой-то сложно переводимой на русский конструкцией. Я, хоть и хорошо знал его родной, этого не очень понимал. Все же мат и брань в любом языке имеет свой колорит.

Плюхнулся мой француз за стол, насупился.

— Ну, видишь. — Вскинул на меня глаза. — Ты же ее в монастырь, господарь… Я могу… Я бы для нее…

Вот как заговорил мой француз.

— Ты погоди. Давай вначале точно все поймем, может не она. А потом, ну… Как сердцу-то человеческому не помочь. Если чувства взаимные будут, отчего и не венчаться. Только… Ребенок у нее. Девочка. Родилась недавно.

— Так это… — Он кашлянул. — Ну, у меня, может тоже, там во Франции дети есть. — Улыбнулся. — Кто знает. Годы-то мои, не твои. Постарше буду, погулял много в свое время. Пора и остепениться.

Я резко почувствовал себя какой-то свахой и от этого вновь чуть не рассмеялся. Но, ладно. С Екатериной мне все равно говорить надо. Перед отбытием в Фили зайду к ней. Спрошу о здоровье, ну и о будущем поговорим.

Дело это я отложил на вечер, пообещал французу поутру все рассказать. Все же мы собирались отбывать в Фили, встречать там пешую рать и Нижегородцев. Ну и тренировать, муштровать, учить. Несколько дней подготовки — и на Можайск.

Еще за эти дни присутствовал я на постриге в монахи Василия Шуйского. На удивление он особенно и не сопротивлялся.

Проходило это все в том же здании, где и лежал бывший царь. Чувствовал он себя до сих пор весьма плохо. Движения тяготили. Даже хотьба пешком вызывала очень сильную одышку. Поседел, обрюзг, был бледен и сильно потел.

На это действо пришло нас не так много. Помимо меня были мои верные телохранители, сам Гермоген, проводящий данное мероприятие, Трубецкой, Романов, Голицын и Ляпунов. Остальные бояре и мои воеводы-полковники были заняты другими делами, да и этот момент, видимо, их особо-то не волновал.

В свидетелях еще был хор, который пел во время службы различные молитвы.

Обряд провели быстро, а когда начали спрашивать по своей ли воле он постриг принимает, конечно, Василий ответил хмуро «нет». Это не вызвало удивления. Гермоген повторил прелюдию к вопросу, задал второй раз. Тот уже промолчал, только головой покачал. Ну а на третий раз злобно зыркнув на патриарха, потом на меня, стоящего рядом, прошипел.

— Куда деваться-то… От вас…

— Да? — Проговорил Гермоген.

— Да! — Надрывно выкрикнул Шуйский.

Казалось бы большое дело, человека, занимающего трон, в монастырь отправляют, в монахи стригут — это же прямо великое действо. Но, видимо, почти вся Москва уже как-то за эти несколько дней, пока я в ней обосновался, смирилась с тем, что власть поменялась. Большинству на Шуйского было плевать. Даже больше, многим он был ненавистен. Почему? Да у нас на Руси хороший царь, это успешный царь. Да потом всякие представители пятой колонны, а также вражеская пропаганда могут раздуть, что мол помимо успехов были и провалы и вообще жестокий был, нетерпимый, казнил всех направо и налево, ссылал. Только народ-то, массой своей как-то сердцем или душой, здесь уж судить сложно, чем, знает. Если при государе страна в гору шла, завоевывала окрестные земли, поднималась с колен, войны выигрывала и шла вперед, гордо поднимая голову, то лидера этого времени любили и уважали. Несмотря на всяческие попытки оболгать управляющего в это время всей Русью человека.

Народная мудрость она в том и есть, что как-то со временем отбрасывает ложное, а оставляет правдивое.

После пострижения в монахи Шуйского дальнейшая судьба его меня не волновала. А вот религиозные вопросы имелись. В целом, все то же самое, что делалось при Алексее Михайловиче, скорее всего, предстояло делать мне.

О чем и решил я говорить с Гермогеном и Филаретом. Причем лучше сразу с двумя. Жаль не подошел еще мой верный Серафим, но он больше воевода, чем отец. Хотя идея создания на основе его полков некоей силы, верной престолу и церкви православной, у меня имелась. Эти люди могли быть очень полезны и выполнять некоторые функции по приведению богослужения по всей стране в единое.

Говорили мы втроем, все в том же небольшом храме, сразу после пострижения Василия.

Вначале диалог не очень строился. Гермоген опирался на то, что традиции необходимо чтить, чего бы это ни стоило. Филарет был менее консервативен, но у них с патриархом тоже пока что было некоторое недопонимание. Патриарх постепенно погружал Романова в сложности управления всем церковным аппаратом. А это — дело сложное. Это считай — государство в государстве. Своя экономика, свои расходы и доходы. Да и войско свое — монахи. Они не то чтобы люди служилые, в походы не ходят, но монастыри испокон веков у нас на Руси строят как крепости. В их погребах и на их стенах стоят орудия и припасы, необходимые для противостояния иноземной угрозе.

Ну и Филарет постигал это медленно. Сложно было все эти монеты учесть. Ну а Гермоген торопил. Сам готовился к Земскому Собору. К венчанию избранника на царство. Предпринимал для этого какие-то действа. Что вызывало у Романова раздражение, потому что вопросы у него копились, а ответы он получал слишком медленно.