Читать книгу 📗 Городской голова. Том 1 (СИ) - Тард Роман

— Уровень?

— Один аршин двенадцать вершков. Замедлился-с.

— Артель?

— Работает. Потап говорит — третий ряд мешков почти закончили. Брёвна Афанасьева — заколотили на левом фланге, шестнадцать штук из двадцати. Завтра закончат.

— А ночные?

— Десять человек, факелы, две смены по пять. Морозкин прислал две бочки керосина-с. Бесплатно.

Я остановился. Кружка с чаем — на полпути ко рту.

— Морозкин — прислал?

— Прислал-с. С запиской: «Городскому голове, на нужды городского дела». Без подписи. Но я узнал почерк-с.

Морозкин. Старообрядец, который не пьёт, не курит, не лезет в чужие дела, не выступает на думе раньше, чем нужно — и который теперь, после своего вмешательства в думском заседании, прислал бочки с керосином. Бесплатно. Без подписи. Без условий.

— Видимо, — сказал я медленно, — Савва Парфёнович решил, что лошадь побежала.

— Лошадь, Павел Андреевич?

— Метафора, Фёдор Игнатьич. Из другой жизни.

Сычёв пожевал. Не стал спрашивать, из какой.

Девятнадцатого апреля — около десяти вечера, когда я уже собирался лечь — кто-то постучал в дверь кабинета в управе.

Я не пошёл домой. Я остался ночевать в управе, на старом диване — продавленном, с торчащими пружинами, — в углу кабинета. Прохор привёз ужин (постный, потому что сорокоуст по покойному императору ещё шёл, и в доме Стрешнева соблюдали), плед и подушку. Уехал, осуждающе качая головой.

Стук был тихий, осторожный, неуверенный.

— Войдите.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Николай.

В шинели — гимназической, серой, с медными пуговицами, расстёгнутой. Без шапки. Рыжие вихры — взъерошенные. Лицо — бледное, серьёзное, не подростковое, а — вдруг очень взрослое.

— Папа.

— Николай? Что случилось?

— Ничего не случилось. Я… — он замялся, — я хочу с вами. На дамбу. Сегодня ночью. Потап рассказывал в гимназии, его сын в моём классе, — что вода прибывает. Что вы там работаете каждую ночь. Я хочу помочь.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Шестнадцать лет. Гимназист. Сын купца — которому положено сидеть дома, читать учебники, готовиться к университету. И который, услышав о дамбе, пришёл в управу в десять вечера и попросил отпустить его на тяжёлую, грязную, ночную работу.

— Николай, — сказал я, и голос у меня… дрогнул, — иди домой. Это не для тебя. Это для мужиков из артели.

— А вы — мужик из артели?

— Я — голова. Это другое.

— А я — ваш сын, — сказал Николай, и в глазах у него — карих, материнских, с золотыми крапинками — было что-то такое, перед чем все мои аргументы становились бессильными. — Если вам можно — мне можно.

Пауза.

В Нижнеярске у меня не было детей. Не было — потому что мы с Мариной сначала откладывали, потом она ушла, потом было поздно, потом — вообще никак. И я не знал, что значит — иметь сына, который смотрит на тебя так, как Николай смотрел сейчас. Как смотрит мальчик, который три недели назад получал от отца удар вместо разговора, а теперь хочет встать рядом с этим отцом — в холоде, в грязи, в темноте — и таскать мешки.

Если бы я сказал «нет» — я потерял бы что-то, чего у меня и так почти не было.

— Шинель сними, — сказал я. — Возьми у меня тулуп — он толстый, тёплый. И сапоги Прохора — они у двери стоят, — твои промокнут за полчаса. И не отходи от меня. Слышишь?

— Слышу, папа.

— И — Анне ничего не говори. Утром скажу сам.

— Скажу, что у Глуховых ночевал. Гимназист один.

— Не ври матери… то есть сестре. Не ври Анне. Скажи правду, когда придёшь утром.

Николай кивнул. Взял тулуп. Прохоровы сапоги — они сидели на нём как на вешалке, потому что Прохор был выше, — но оставались на ногах.

Мы поехали к дамбе.

Ночь. Темно. Холодно — не зимний холод, а апрельский, мокрый, проникающий под одежду. Ветер с реки — пронизывающий, с запахом талой воды и ила. Звёзды — над головой, мартовские ещё, холодные, ясные, ни облачка. Это была плохая новость: ясное небо ночью означало заморозок к утру, а заморозок означал, что земля вокруг дамбы станет твёрже, и работать с песком будет тяжелее.

На дамбе — факелы. Шесть штук, на длинных шестах, воткнутых в землю по гребню. Дёгтярные, чадящие, дающие неровный, рыжий свет, в котором лица людей казались масками. Костры — два, по краям, для обогрева: рабочие подходили греть руки и тут же возвращались к работе. Шум — голоса Потапа-старшего, выкрикивающего команды, удары лопат о землю, шлёпанье мокрых мешков, плеск воды. И — постоянный, фоновый — гул реки.

— Уровень? — спросил я Потапова, который стоял у столба с фонарём.

— Один аршин четырнадцать вершков, — сказал он. — За четыре часа — на полвершка. Замедлилось ещё-с.

Полвершка за четыре часа. Это было хорошо. Вода всё ещё росла — но медленно, очень медленно. Может быть, пик уже близок. Может быть.

— Николай, — сказал я, — иди за Потаповым. Делай, что он скажет. Если устанешь — скажи мне, не геройствуй. Всё ясно?

— Ясно, папа.

Николай пошёл. Я смотрел вслед — рыжие вихры, тулуп, спадающий с плеч, шаткая походка по неровной земле, — и думал: что я делаю. Я только что отправил шестнадцатилетнего мальчика на ночную работу в темноту, в холод, к воде. Если что-то случится — Анна меня убьёт. И будет права. И Аграфена Тихоновна меня переживёт ровно настолько, чтобы успеть проклясть.

И в то же время — я не мог поступить иначе. Потому что Николай пришёл сам. И сказать «нет» — значило бы сказать ему: ты не мужчина, ты ребёнок, ты должен сидеть дома. А он только что — сам, без подсказки, без давления — выбрал быть мужчиной.

В Нижнеярске у меня не было детей. Здесь — есть.

Я работал рядом с Потаповым. Таскал мешки — тяжёлые, мокрые, с песком, по два пуда каждый, — от подвод к дамбе. Расстояние — двадцать саженей. Раз — мешок на плечо, шаг, шаг, шаг — двадцать шагов, передать мужику на гребне. Тот — клал в третий ряд, утрамбовывал ногами. Раз — обратно к подводе. Раз — мешок на плечо…

После десятого мешка я перестал считать. После двадцатого — у меня заболели плечи. После тридцатого — спина. После сорокового — я перестал чувствовать пальцы. Тело Стрешнева, сорокадвухлетнее, плотное, — было сильнее моего, ракитинского, тридцативосьмилетнего, привыкшего к креслу и компьютеру, — но и оно имело предел.

Николай работал рядом. Не таскал — таскать он не мог, не хватало ни роста, ни силы, — но передавал мешки от носильщиков к укладчикам, держал факелы, когда у носильщика были заняты руки, бегал за инструментом. Молча. Ни одной жалобы. Ни одного «папа, я устал». Я косился на него — рыжие вихры под капюшоном тулупа, лицо, чёрное от копоти и грязи, — и думал: пять часов назад этот мальчик сидел за латынью.

Один раз — около двух часов ночи — мы оказались рядом, у костра, оба грелись. Я сел на бревно. Николай сел рядом. Молча. Мы пили чай из жестяной кружки — по очереди, — горячий, сладкий, с дёгтярным привкусом от факелов.

— Папа, — сказал он наконец, тихо, чтобы не слышали остальные, — а почему вы это всё делаете?

— Что — это?

— Дамбу. Управу. Нижний город. Вы же раньше… вы же раньше говорили: «Купцу нужно своё дело знать, а городское хозяйство — пустое».

— Я был неправ, Николай.

— И всё?

Пауза. Он смотрел в огонь. Огонь — отражался в его глазах, и я видел в них не просто отражение — а вопрос. Настоящий, серьёзный, не подростковый.

— Не всё, — сказал я. — Я… я понял одну вещь. Если ты живёшь в городе и тебе всё равно, что в нём происходит, — то этот город рано или поздно станет таким, что тебе захочется уехать. А уехать — некуда. Везде — то же самое. Поэтому единственный выход — сделать так, чтобы не хотелось уезжать. А для этого — кто-то должен делать. Не «они», не «начальство», не «власть» — а кто-то конкретный. Я. Ты. Морозкин. Вебер. Каждый — на своём месте.

Николай молчал. Потом — кивнул.

— Я понял.

— Что понял?

— Я понял, почему вы изменились.

И я не стал спрашивать, что именно он понял. Потому что любое его понимание сейчас было лучше, чем правда. И потому что в этот момент — у костра, в темноте, с грязью на руках и на лицах, — мы были ближе, чем за всё прежнее время. Не как «отец и сын», а как — двое, делающие одно дело. И это — оказалось важнее всего, что я мог бы ему объяснить.