Читать книгу 📗 Назад в СССР: Классный руководитель. Том 5 (СИ) - Аллард Евгений Алексеевич "e-allard"

И все эти фильмы рождали во мне тёплые чувства, от которых сосало под ложечкой. Я ведь могу все это увидеть в кинотеатре, на большом экране, в уютной атмосфере зрительного зала под стрёкот киноаппарата. Может быть, мы сможем сходить вместе с Мариной.

Вспомнив о ней, я ускорил шаг по разбитому тротуару, смахивающий на артефакты, которые оставила погибшая давным-давно цивилизация.

И вот зелёный забор, за которым виднеется дом Глафиры. И сердце застучало быстро-быстро, словно пыталось выскочить из груди и добежать быстрее меня до двери. Я остановился у калитки, ожидая, что женщина сама увидит меня.

И она увидела. Хлопнула входная дверь, на крыльцо выскочила Глафира, закутанная в тот яркий павлогорадский платок, который я подарил ей.

— Олежек, ты приехал!

Она сошла с крыльца и быстрым шагом направилась ко мне. Открыла, впустив меня. Вошли в дом, и я вновь окунулся в этот приятный аромат старого дерева, беленой печки, лекарственных трав, которыми женщина лечила Марину. Я поставил на стол корзинку.

— Вот, Глафира Петровна, маленький вам подарок, — я открыл крышку.

Она заглянула, улыбнулась.

— Спасибо, Олежек. Какие милые утятки.

— У вас есть где их приютить?

— Конечно, конечно. Пойдём.

Мы поднялись на второй этаж по скрипучей деревянной лестницу, и Глафира толкнула дверь, откуда слышалось квохтанье. Внутри оказались клетки с живностью, правда, по большей части пустые. Хозяйка открыла одну из клеток, и высадила туда утят.

— Это московская порода и пекинская, — объяснил я.

— Да-да, я вижу. А за пазухой у тебя?

— А, это кролик. Я подумал, может у вас он пока поживёт. Хотел его домой забрать.

— Конечно, конечно. Оставляй.

Она взяла у меня крольчонка и отправилась в конец комнаты, где открыла сетчатую дверцу и посадила его туда.

Мы вернулись в горницу и я, оглядевшись, спросил с замиранием сердца:

— А Марина где? В церковь ушла?

Глафира что-то взяла с полки, присела около стола и только после этого ответила:

— Нет, Олег, она уехала. Дня два назад.

— Как уехала? — у меня внутри что-то ухнуло вниз, и пол качнулся под ногами.

— Приехал Борис за ней. На такси. И увёз.

— Вот как? На такси?

— Он сам сидел за рулём. Она тебе записку оставила. Вот.

Дрожащими руками я взял сложенный листок бумаги и прочёл:

' Дорогой Олег! Мне нужно уехать.

Срочно. Папа в беде. Когда будет возможность, я позвоню!

Извини.

Марина'

Пытаясь переварить эту новость, я машинально сложил записку пополам, потом ещё раз, сунул в карман.

— Глафира Петровна, а как у Марины… Ну её болячка? Что-то получилось?

— Не знаю, Олег. Слишком мало времени прошло. Не известно.

И я подумал с досадой, что в современное время тест из аптеки смог бы развеять мои сомнения, смогла ли Марина забеременеть, после свидания со мной, или нет? Но сейчас все оказалось покрыто мраком неизвестности. Что могло произойти? Почему она решила уехать так внезапно? И тут ещё Борис! Чёрт бы его побрал! Больно кольнула ревность в сердце.

Глава 13

Март 1978, Глушковск

— И ещё раз, Туманов, о вашем учебном плане. Вы написали нечто совершенно невразумительное. Ощущение, что вы даже не удосужились прочесть хотя бы один документ, постановление партии и правительства о том, как нужно вести воспитание молодёжи.

Это очередная выволочка директора Назарова вызывала у меня желание прямо сейчас положить заявление об уходе. Он просто издевался надо мной, унижал, размазывал по столу. И таким тоном, будто я малолетний пацан.

— Степан Артёмович, а что конкретно вы хотели видеть в моём плане? Все постановления я читал, и дал ссылки и цитаты.

— Ну, например, — важно произнёс Назаров, поправив очки в массивной оправе. — Вы решили поставить спектакли. Я ещё понимаю «Баня» Маяковского, куда ни шло. Но «Три мушкетёра»⁈

— Александр Дюма — популярный французский писатель. Что не так? — стараясь сдержаться от того, чтобы не говорить сквозь зубы.

— Мюзикл! Вы хотите поставить музыкальный спектакль! Вы хотите, чтобы мушкетёры пели песни! Я вот совершенно не представляю, как Д’Артаньян будет петь.

Я опустил голову, отвёл глаза, чтобы Назаров не увидел моей улыбки, от которой я не мог удержаться. Не пройдёт и пары лет, как из каждого утюга будет нестись «песенка Д’Артаньяна» — «Пора-пора-порадуемся» в исполнении Боярского. И никого не будет смущать факт пения мушкетёров, короля, королевы и даже кардинала Ришелье.

— В ТЮЗе в Ленинграде идёт спектакль на музыку Максима Дунаевского, и как раз музыкальный, где мушкетёры поют.

Назаров замер, лицо застыло, стало словно каменное. Я поддел директора, указал, что он чего-то не знает.

— Максима Дунаевского? Он имеет отношение к Исааку Дунаевскому?

— Максим его сын.

Назаров откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на столе.

— Ну хорошо. А что ещё? Ведь в вашем плане не хватает самого главного. Патриотического воспитания молодёжи! Вы понимаете, что главная задача школы — воспитание патриотизма наших учеников. На примере подвигов наших доблестной армии, разгромившей фашизм.

Назаров шпарил заезженным штампами так, что сводило зубы от скуки.

— Я как раз этим сейчас занимаюсь, — спокойно сказал я. — Там к плану я приложил папку, в которой предложил создать в нашей школе музей боевой славы. Сделать книгу памяти с ветеранами фронта и ветеранами тыла. Здесь, рядом с нашим городом проходила линия обороны Москвы. Наши женщины рыли здесь рвы. Наш город стал большим лазаретом для раненных. Посмотрите.

Назаров сжал кулаки, разжал и я заметил, что у него на щеках выступили красные пятна. Он пролистнул мой текст, увидев папку, раскрыл. Вытащил чёрно-белые фотографии памятников, которые установлены в нашем городе. Я бегал со своим фотоаппаратом, с зеркалкой Canon, снимал все это, потом проявлял и печатал.

Назаров нахмурился, свёл брови вместе, рассматривая мои фото.

— Откуда у вас эти фото? — поинтересовался он. — Вы приглашали фотографа для съёмок?

— Нет. Я сам снимал. У меня хороший профессиональный фотоаппарат. Я купил его в ГДР. И самое главное, я описал два своих предложения — создать рядом с Ленинградским шоссе площадь боевой славы нашего города. Поставить там памятник медикам, которые спасали жизни раненных при обороне Москвы. Я там приложил несколько набросков, как мог бы выглядеть этот памятник. Ксения Добровольская нарисовала с моих слов. Ну, а вам, Степан Артёмович, хотел бы предложить стать самым важным человеком для нашего музея. Почётным членом. Я знаю, что вы полный кавалер орденов Славы. Прошли всю войну, несколько тяжёлых ранений.

Я даже представить не мог, какое впечатление произведут мои слова. Назаров будто бы испугался, краска отлила от лица, побледнел, забегали глаза. Но это длилось буквально несколько секунд. Он быстро взял себя в руки и отчеканил:

— Я не родился в этом городе. В вашем городе. И не воевал здесь. Не вижу смысла включать меня в ваш список ветеранов. Я не тщеславен.

— Но… Вы могли бы стать почётным членом…

Я не мог понять, почему Назаров отказывается. Это вызвало у меня какое-то странное чувство. Словно директор скрывал что-то. Но я же видел его дело, список наград. Они впечатляли. У него там были медали за взятие десятка европейских городов — Будапешта, Вены, Кёнигсберга, Берлина, Белграда, Варшавы, Праги. Это поражало воображение.