Читать книгу 📗 "Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей"

— Стреляй! — рявкнул я Кожину.

Володя, стиснув зубы от напряжения, припал к прицелу «МГ–34». Пулемет, к счастью, не подвел. Короткая очередь перечеркнула первый мотоцикл. Солдат в коляске вскинул руки и вывалился за борт. «Цюндапп» вильнул, потерял управление и врезался в сугроб у забора.

А Кожин уже перенес огонь на вторую машину, но сразу не попал. Тогда он заорал и утопил спуск, длинной очередью сжигая остаток патронов в «улитке». Через отверстия в кожухе пулемета стало видно малиновое свечение разогретого ствола. Дистанция сократилась до десяти метров — пули смели водителя, «Цюндапп» зарылся передним колесом в снег и перевернулся, выбросив седока на несколько шагов вперед, как снаряд из катапульты.

Мы пронеслись мимо них, даже не сбавляя хода. Я оглянулся через плечо и увидел, как одна из фигур попыталась подняться, но тут же рухнула от выстрела Альбикова.

Я медленно выдохнул, и мы помчались дальше по пустынному, освещенному «старым» месяцем «лабиринту» одноэтажных домов. Но чувство облегчения длилось недолго. Впереди, на перекрестке, где наша узкая улица упиралась в более широкую, я увидел блокпост.

Из подручных материалов — мешков с землей, бревен из разобранных домов, немцы соорудили что–то вроде баррикады, перекрывающей весь проезд. За ней виднелись силуэты солдат, а на фланге, у стены каменного сарая, тускло поблескивал ствол легкой зенитки. По обе стороны баррикады горели костры, освещая подступы к блокпосту мерцающим, неровным светом.

Я резко затормозил, мотоцикл занесло и чуть не перевернуло. Валуев плавно остановился рядом. Мы встали в тени забора, разглядывая препятствие. Петино лицо казалось каменной маской. Его глаза метнулись от баррикады к кирпичным пакгаузам, крыши которых виднелись за ближайшими домами.

— Дальше не проехать! Бросаем мотоциклы! — его голос прозвучал тихо, но решительно. — Слева, похоже, железная дорога, вдоль которой мы выходили! Вернемся в подвал, отдохнем и подумаем, что дальше делать.

Он первым спрыгнул с мотоцикла и, не оглядываясь, нырнул в узкий проход между двумя сараями, из которого тянуло ледяным ветром, пахнущим угольной пылью и креозотом. Мы последовали за ним, бросив трофейные «Цюндаппы». Кожин привычно прихватил пулемет и несколько «улиток» с патронами.

Парой минут спустя мы уже пробирались вдоль путей, параллельно насыпи, шагая точно по своим старым следам. Обратная дорога не заняла много времени и, к счастью, обошлась без новых приключений. Уже через час мы поочередно пролезли в низкий вход, едва заметный в цоколе одного из пакгаузов.

Толстая дверь, обитая ржавым листовым железом, закрылась за спиной, отсекая ледяную зимнюю ночь, Массивный засов, с тихим лязганьем, заблокировал доступ. Валуев присел на корточки возле ржавого ведра, щёлкнул бензиновой зажигалкой и через минуту посреди подвала загорелся жаркий, бездымный костерок, отбрасывая на известняковые стены пляшущие тени.

Я, скинув с головы папаху и расстегнув полушубок, рухнул на свое старое место — стопку трухлявых досок, ощущая, как тепло живого огня медленно пробивается к телу. Рядом тяжело опустился Кожин, аккуратно поставив пулемет у ног.

— Фу–у–х… — выдохнул он, растирая ладонью грудь. — Кажется, просто огромный синяк. Дышать больно, но, вроде, не сломано ничего.

— Повезло, — тихо ответил я. — Мы все сегодня рядом со смертью бродили… Чудом увернулись.

— Значит, не судьба нам сегодня сдохнуть, — глухо проговорил Валуев, усаживаясь на ящик. Он снял шапку–ушанку и провел рукой по коротко остриженным, влажным от пота волосам. — Но тенденция мне не нравится!

— Я не могу понять — почему фрицы словно с цепи сорвались! — задумчиво сказал Альбиков. — Обычно по ночам они в укрытиях сидят, обложившись постами. А тут, как шальные, по городу носятся.

В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только мягким потрескиванием горящих в ведре щепок. Вопрос, витавший в воздухе с момента нашего выхода из этого подвала, был, наконец, задан вслух. Что происходит? Почему обычная, пусть и дерзкая вылазка диверсантов вызвала такую истеричную реакцию? Почему не просто усиленные патрули, а настоящая облавная охота с бронетранспортерами, блокпостами и зенитками, поставленными на прямую наводку?

— Я думал об этом, пока мы по дворам ползали, — первым нарушил молчание Кожин. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, как и подобает штабному разведчику. — Такое ощущение, что мы нарвались не просто на усиленную охрану, а угодили в эпицентр какой–то… спецоперации.

— Но для чего нужно было вводить в город дополнительные подразделения на БТР? — спросил я, глядя на язычки пламени.

— Они вообще никого не ищут, они просто охраняют, — уверенно сказал Альбиков. Он сидел, прислонившись к стене у двери, его смуглое лицо было непроницаемо, но в глазах плясали отблески костра. — И при этом сильно… нервничают.

— Фрицы нервничают? — скептически хмыкнул Валуев. — Сомнительно. Они машины. Машина может сломаться, но не запаниковать.

— Машина может дать сбой, если в ее программу заложили неверные данные, — брякнул я, и все посмотрели на меня, удивленные странными словами. — Что если они ждут не мелких диверсантов вроде нас? Что если они ждут чего–то большего? Например, контрудара Красной Армии.

В подвале снова стало тихо.

— Наши решили отбить Смоленск? — прошептал Валуев. — Но линия фронта… Перед вылетом нас сказали, что линия фронта стабилизировалась в сорока–пятидесяти километрах восточнее.

— А если наши попробуют подрубить прорыв у основания? — настаивал я. — Мы же видели эти бронетранспортеры с незнакомыми тактическими знаками. Для чего им усиливать гарнизон, если они имеют цель двигаться дальше на восток? Их ввели в город, зная, что русские могут быть уже где–то рядом, в лесах. Поэтому они так нервничают — для них любая тень, любой выстрел — это начало контрудара.

— Логично, — кивнул Валуев, потирая подбородок. Его взгляд стал сосредоточенным. — Тогда их истерика обретает смысл. Они не охотятся за нами. Они готовят город к обороне и панически боятся диверсантов, которые могут указать цели артиллерии или ударить в спину в решающий момент. Им кажется, что русские уже здесь, повсюду.

— Но это только теория, — тихо сказал Альбиков. — Предположение. Нам нужны факты. Без фактов мы слепые. Мы можем снова попытаться уйти из Смоленска, но при этом наткнемся на свежие немецкие части, выдвигающиеся на рубежи обороны.

Наступила пауза. План, который казался таким простым — вырваться из города под покровом темноты, — рассыпался в прах. Мы оказались в центре событий, о масштабах которых не имели понятия. Выход на юго–запад, к точке эвакуации у Дубков, мог вывести, вместо глухих лесов, точно к линии обороны, если фронт сдвинулся.

— Факты… — задумчиво повторил Валуев, посмотрев на Хуршеда. — Нам нужен «язык». Чтобы, как минимум, понять, из какого подразделения солдаты только что гоняла нас по сугробам и какие приказы у гарнизона.

Хуршед помолчал, машинально поглаживая тонкими пальцами оптический прицел.

— Взять «языка» в центре города, который кишит патрулями? — наконец произнес Альбиков, и в его голосе не было насмешки, только профессиональная оценка идеи.

— Давай пробежимся по окрестностям? — предложил Валуев. — Вдвоем, а то от этих инвалидов мало толку. До рассвета еще несколько часов. Присядем где–нибудь в тихом месте, понаблюдаем. Патрули наверняка курсируют по одним и тем же маршрутам. Выберем подходящий момент и… — Он говорил так, будто предлагал сходить за хлебом. В его голосе не было ни азарта, ни страха, только холодный расчет.

Альбиков смотрел на товарища почти минуту, словно решая, не шутит ли он, потом перевел взгляд на меня и Кожина. Я понимал его сомнение — риск был колоссальным. Провал означал смерть для всех нас. Но без информации мы были обречены на игру с завязанными глазами. Наконец Хуршед медленно кивнул.

— Согласен, Петя!

Валуев облегченно выдохнул.

— Парни, только не геройствуйте напрасно! — сказал Кожин. — Если что не так — отбой. Сразу возвращайтесь.