Читать книгу 📗 "Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей"

Но наступившая тишина оказалась обманчивой — почти сразу с ближайшей улицы донесся тарахтящий звук мотоциклетных моторов. Мы рухнули в сугроб у стены ближайшего дома и замерли. Из–за угла, метрах в семидесяти, вынырнули два «Цюндаппа». На первом, в коляске, четко вырисовывался силуэт пулемета «МГ–34». Мотоциклы ехали довольно медленно, с трудом пробивая себе колею, лунный свет серебрил спины солдат, блестел на касках. Стрелок в коляске беспокойно водил стволом из стороны в сторону, вглядываясь в темноту дворов. Немцы проехали мимо и скрылись за следующим поворотом.

— По улицам не пройти, засекут, серьезно они за дело взялись, — пробормотал Валуев. — Придется уходить огородами.

Мы двинулись по задворкам, перелезая через невысокие, покосившиеся заборы из штакетника или горбыля, огибая сараюшки, пролезая через штабели дровников. Это оказалось мучительно трудно. Снег во дворах лежал нетронутый, глубокий, выше колена. Каждый шаг требовал огромных усилий, мы проваливались в какие–то ямы, спотыкались о грядки и скрытый под снегом брошенный хозяйственный скарб. Через час таких мучений мы были измотаны до предела. Руки и лица обжигал ледяной ветерок, а одежда пропиталась потом.

Но городская черта, казалось, была уже близка. Одноэтажные дома стали стоять чуть свободнее, между ними появились небольшие пустыри, заросшие бурьяном. И вот, за последним рядом строений, открылось огромное, белое, абсолютно ровное поле, уходящее к темной, неровной полосе леса на горизонте. До леса, на глаз, было около двух километров. Две тысячи метров открытого пространства, ярко освещенного луной. Снег на поле лежал ровным, нетронутым покрывалом, сверкая миллиардами крошечных кристалликов. Ни дороги, ни тропинки — чистая, девственная белизна.

Мы присели в глубокой тени большого сарая, чтобы отдышаться и решить, что делать дальше.

— Все как на ладони, — прошептал Валуев, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. — Бежать — мишени в тире. Ползти — все равно заметят.

— Но назад дороги нет, Петя, — ответил Альбиков. — Пойдем цепочкой, по одному, с большими интервалами. Тогда будет шанс, что даже если засекут, хоть кто–то выберется.

Валуев кивнул, его лицо было суровым.

— Давай! Хуршед, ты первым.

Альбиков снял с плеча винтовку, проверил, не замерз ли затвор, сделал глубокий вдох, и рванул с места. Тут же выяснилось, что глубина снежного покрова не очень большая, всего по щиколотку — похоже, что в чистом поле снег сдувало ветром. Поэтому Хуршед шел быстрым шагом, низко пригнувшись. Мы затаили дыхание, впиваясь взглядом в одинокую фигуру, пока она не растворилась за пределами видимости.

— Володя, твой черед, — приказал Валуев. — Пионер, ты следующий.

Кожин встал, поправил висевший поперек груди пулемет, и вдруг неумело, размашисто перекрестился. Он сразу побежал, временами не попадая в следы Хуршеда, теряя при этом равновесие, с трудом выпрямляясь. Пар от его дыхания взлетел к звездному небу, словно из трубы паровоза. Я следил за ним, непроизвольно отсчитывая шаги. Сто… сто пятьдесят… двести…

И тут, откуда–то сбоку от нас, из–за стоящего на отшибе небольшого домика, похожего на баню, раздался резкий, сухой треск винтовочного выстрела. Мы увидели, как Кожин повалился, как подкошенный.

— Володя! — вырвалось у меня. Внутри все сжалось в ледяной ком.

— Засада! — выдохнул Валуев. — Все–таки засекли нас. Рассредоточиться!

Мы отползли друг от друга метров на двадцать. Сержант, отвлекая внимание на себя, долбанул по домику длинной очередью из «ППД». Я тоже попытался выстрелить — но «МП–40» даже не щелкнул. Я в отчаянии рванул рукоять взведения затвора, пытаясь расшевелить проклятый механизм. Бесполезно. Оружие было мертвым грузом. Вероятно, нагар внутри ствольной коробки превратился в лед на двадцатиградусном морозе. Я отшвырнул автомат и выхватил «Браунинг».

— Не трать патроны, пионер! — рявкнул Валуев, оглянувшись и увидев пистолет в моей руке. — Попробуй обойти их с фланга!

Он начал бить по баньке короткими очередями. Оттуда ответили одиночными выстрелами. Похоже, что там скрывались два или три солдата. Я, пригнувшись, побежал через огороды, обходя домик по дуге. Но завершить маневр не успел — поблизости взревели мотоциклетные двигатели. И практически наперерез мне с перпендикулярной улочки выкатились два «Цюндаппа». С переднего тут же ударил пулемет. Вероятно, немецкий стрелок хорошо видел мою фигуру в темном полушубке и черной папахе на белом фоне, но попасть из подпрыгивающий на неровностях коляски с дистанции в сто метров не смог — снежные фонтанчики взметнулись совсем рядом, но ни одна пуля меня не задела.

Я тут же рухнул под прикрытие невысокого забора и начал отползать назад. Звук моторов нарастал, пулеметчик продолжал стрелять на ходу, но раз за разом промахивался — пули свистели над головой. Или, наоборот, он не имел цели убить меня, а лишь прижимал огнем к земле, чтобы подобраться ближе и взять живым. Однако деваться мне все равно было некуда — до ближайшего строения оставалось не менее шести–семи метров. В текущих обстоятельствах — как до Луны раком. К тому же папаха сползла на глаза, закрывая обзор, а полы полушубка завернулись, мешая ползти.

Решив подпустить врагов поближе, я перестал корячиться, уткнулся лицом в снег и затих, втянув в рукав ладонь с зажатым в ней пистолетом. Заметив мою неподвижность, пулеметчик все–таки прекратил огонь. Мотоциклы остановились неподалеку, не глуша двигатели. Но за их треском я услышал шаги нескольких человек — фрицы подходили, окружая меня полукругом.

Глава 16

18 декабря 1941 года

Ночь

Я вжался в снег, ощущая холод даже сквозь полушубок. Звук шагов слышался уже в нескольких метрах. Сердце билось абсолютно ровно, но руки были ледяными. «Козырь», спрятанный в рукаве, ждал своего момента. Второй раз попадать в плен я не желал. Сквозь треск работающих на холостых оборотах мотоциклетных двигателей я услышал негромкие голоса.

— Das ist wahrscheinlich nur ein Zivilist… In einem Pelzmantel und Pelzmütze… Sieht aus wie ein Bauer… — сказал молодой немец. (Должно быть, это просто гражданский… В шубе и меховой шапке… Выглядит как крестьянин…)

— Nein, Heinz… Auf solchen Mützen laufen die schrecklichen russischen Kosaken herum… Ich habe Bilder gesehen… — ответил солдат постарше. (Нет, Хайнц… В таких шапках ходят страшные русские казаки… Я видел картинки…)

— Seid vorsichtig! Diese Russen sind unberechenbar! — оборвал их рассуждения третий. (Будьте осторожны! Эти русские непредсказуемы!)

Я прикрыл глаза, делая вид, что без сознания или мертв. Скрип снега под сапогами послышался прямо над головой.

— Steh auf! Вста–авай! — грубый окрик прозвучал почти над ухом, и тяжелый сапог с подбитой металлическими заклепками подошвой ткнул меня в бок.

Я приподнял голову, но из–под надвинутой на самые брови папахи видел только три пары ног, топтавшихся рядом. Две пары — стандартные армейские, с низкими, широкими голенищами. Третья — более «изящные», высокие, явно офицерские.

— Нихт… нихт шиссен… — простонал я, изображая панический испуг, и начал медленно подниматься, путаясь в длинных полах полушубка.

— Schweig doch! — рявкнул тот, что был в офицерских сапогах. Он шагнул вперед, нагнулся, и его рука схватила меня за воротник, пытаясь приподнять.

Это был идеальный момент для нападения. Я мягко подался навстречу его рывку, как бы помогая меня поднять. Рука с пистолетом выскользнула из рукава. Я даже не целился. Просто упер дуло в живот немца, ощущая сквозь ткань шинели его напрягшийся «пресс» и нажал на спуск.

Выстрел прозвучал глухо, словно хлопок. Немец ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, и его хватка ослабла. Я оттолкнул его, но, тут же потеряв опору, завалился на спину. Стоящие рядом солдаты еще ничего не поняли, стволы их винтовок были опущены вниз. Я попытался поймать в прицел ближайшего, но сползшая папаха снова накрыла мне пол–лица. Я отчаянно дернул головой, пытаясь скинуть шапку, но ничего не вышло.