Читать книгу 📗 "Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей"
— Ты чего кривишься, пионер? Неужели на парад собирался? — спросил Валуев, наблюдая за моими бесплодными потугами.
— Да какой, на хрен, парад, — буркнул я, с отвращением отшвыривая шинель. — В таком виде меня любой немецкий патруль на месте пристрелит. К тому же она теперь вообще не греет.
— В мундирчике ты по такому морозу далеко не уйдешь! И не от ран сдохнешь, а от воспаления легких! — сказал Валуев, задумчиво посмотрев на Кожина. — Надо по окрестностям пошарить, вдруг что–нибудь подходящее найдем. Володя, ты город лучше всех знаешь — займешься?
— Конечно! — сразу согласился Кожин, вставая с ящика. — Я в пустых домах и квартирах много брошенной одежды видел. Люди бежали в спешке. Пойду, поищу!
— И шапку для него какую–нибудь найди! — в спину Кожину крикнул Валуев. — А то уши отморозит! И не задерживайся, даю тебе два часа!
Первым, примерно в девять вечера, вернулся Альбиков.
— Всё плохо, — сказал он сразу, без предисловий. — Немцы стоят на ушах. Взяли под контроль не только главные улицы, но и второстепенные. Регулярно запускают осветительные ракеты. На всех перекрёстках — укрепленные блокпосты. Между ними курсируют моторизованные патрули. Два–три мотоцикла с колясками, на каждом по пулемету «МГ–34». Стреляют на любой шорох, на любую тень.
Он помолчал, давая нам осознать масштаб происходящего.
— Как предлагаешь выходить? — спросил Валуев.
— Вдоль железной дороги, — предложил Хуршед. — Она идет точно на запад, и возле нее есть укрытия — сама насыпь, будки, разбитые вагоны и паровозы. На окраине города возле нее наверняка стоят посты, я точно не знаю, так далеко не ходил, но, думаю, разберемся на месте.
— Хорошо, — коротко кивнул Валуев и посмотрел на меня. — Пионер, пешком дойдешь?
Я поднялся. Все мышцы болели, в боку слегка припекало, но голова была ясной.
— Готов. Ноги держат. Пешком — так пешком!
— Орел! — шутливо похвалил Валуев. — Ладно, дождемся Кожина и потопаем. Ориентировочно — около полуночи. Не могут же немцы, как наскипидаренные, сутки напролет бегать. Наверняка ночью активность снизят.
Володя, вернувшийся глубокой ночью, развеял надежды Валуева.
— Фрицы словно с цепи сорвались! — объявил он с порога. — В городе какая–то новая воинская часть появилась — на технике неизвестные мне тактические значки. Они патрулируют улицы на бронетранспортерах. Святят поисковыми фарами во дворы и переулки, стреляют на каждый шорох. Меня чуть не подстрелили, пришлось на чердаке два часа отсиживаться. Но одежду для Игоря я нашел.
Кожин достал из объемистого мешка валенки, тулуп из овчины, лохматую шапку–папаху.
— Спасибо, Володя, — искренне поблагодарил я, скидывая одеяло, в которое кутался. — Теперь я точно дойду куда надо.
— Если злые фрицы не помешают! — без прежнего веселья сказал Валуев, улыбаясь только кончиками губ. — И чего они так переполошились? Ну, подумаешь, какой–то шпион сбежал!
— Мое отсутствие вообще могли не заметить — после авианалёта им явно не до меня было! — добавил я, облачившись в теплую одежду, пахнущую махоркой и почему–то сеном, словно Кожин нашел ее на сеновале. Сапоги я предусмотрительно убрал в мешок — не выбрасывать же сшитую по мерке роскошную обувь.
— Да и сам авиаудар вряд ли мог повлиять на активность патрулей, — задумчиво сказал Альбиков. — Мне кажется, что вся эта нездоровая движуха — не из–за нас.
— Ты думаешь, что немцы кого–то еще ловят? Русских диверсантов, про которых мы не знаем? — предположил я. — Володь, ты в Смоленске с самого начала оккупации — видел еще кого–то из наших?
— В первый день в городе оставалось несколько десятков разрозненных подразделений, численностью до тридцати человек, — ответил Кожин. — Но к вечеру большинство из них прорвались с боем на южном фасе окружения, где завеса фрицев не такая плотная. К тому моменту, как ты с Артамоновым меня нашел, в Смоленске оставались еще десятки красноармейцев. Но активными были только бойцы разведроты Мишанина. Остальные предпочитали потихоньку выбираться к своим, не вступая в перестрелки с врагом.
— Ловят не конкретно нас, а абстрактных русских диверсантов, пустивших немчуре много крови. Но нам от этого не легче! — сказал Валуев. — Выступаем прямо сейчас, чтобы успеть до рассвета уйти подальше.
Петя перевернул ржавое ведро, тщательно затоптал последние тлеющие угольки, и мы, один за другим, выбрались на поверхность.
Воздух снаружи был сухим и морозным. После спертой атмосферы подвала он казался невероятно чистым и «вкусным». Небо было безоблачным, усеянным мириадами звезд. Тонкий серпик «старого» месяца висел низко над горизонтом, заливая мир призрачным, синевато–белым светом — каждый дом, каждое дерево отбрасывали резкую, черную тень. Эта неестественная, яркая картинка показалась мне страшнее кромешной тьмы.
Мы двинулись цепочкой, поддерживая дистанцию в десять–пятнадцать шагов. Впереди бесшумно скользил Альбиков. За топал шел Кожин, несущий пулемет «МГ–34». Потом шел я, с «МП–40», похожий, в своей папахе и тулупе, на классическое изображение советского партизана с плаката (только без бороды). Замыкал шествие Валуев, напоминая своей мощной фигурой вставшего на задние лапы медведя.
Мы быстро дошли до железнодорожных путей. Справа темнели длинные, низкие корпуса кирпичных пакгаузов, их разбитые окна смотрели на нас, как глазницы черепов. Слева начинался «частный сектор» — окраинный район Смоленска, застроенный одноэтажными, в основном деревянными домами, обшитыми тесом, иногда даже оштукатуренными, под двускатными жестяными или шиферными кровлями, с небольшими, огороженными заборами подворьями, сарайчиками, и огородами. Район явно пострадал меньше центра — большинство строений стояли целыми, лишь кое–где виднелись сгоревшие остовы или следы от попаданий снарядов.
Мы двинулись вдоль железнодорожной колеи, в паре десятков метров от нее, ниже насыпи, чтобы не «светиться». Шли крайне осторожно: Альбиков то и дело замирал, превращаясь в статую, и лишь легкий поворот головы указывал, что он вслушивается в ночь. Потом следовал жест рукой — и мы снова медленно шагали вперед. Его слух улавливал то, что было недоступно нам: далекий скрип снега под чьими–то ботинками, приглушенный лай собаки за три улицы, едва уловимую вибрацию земли от транспорта.
Так мы прошли, наверное, полтора километра. Подворья одноэтажных домов слева стояли плотно, забор к забору, образуя сплошную стену. И тут Альбиков резко присел, а затем лег на живот, махнув нам рукой. Мы все мгновенно упали в сухой, колючий бурьян у насыпи.
Сначала я ничего не услышал, лишь ощутил слабую, ритмичную дрожь земли. Потом до меня донесся нарастающий гул. Из–за поворота путей, метров за четыреста впереди, выползли два тусклых световых пятна. За ними угадывался угловатый силуэт.
— Бронетранспортер, — пробурчал Валуев, подползший ближе. Его дыхание парило белыми облачками. — Похоже на « Sd.Kfz. 251». Едут вдоль путей, проверяют. Прут, суки, прямо по сугробам.
Тут на броневике включили небольшой прожектор. Луч света скользнул по засыпанным снегом рельсам, прополз по откосу насыпи, осветил перевернутую платформу неподалеку. На платформе луч задержался, словно тщательно обнюхивая находку.
— Они сейчас будут здесь! Оставаться на месте — верная смерть! — тихо, но четко произнес Валуев. — Бежим к домам слева!
Мы по глубокому снегу рванули к забору ближайшего подворья, слыша, как фрицы не бронетраспортере, исследовав платформу, продолжили движение в нашу сторону. Счет пошел на секунды — еще немного и луч прожектора упадет на нас. Мы едва успели — последним, перемахнув заборчик, скрылся за углом сарайчика Альбиков.
Мы не стали останавливаться в этом дворе, поскольку фрицы из патруля сразу увидят наши следы на снегу, как только доедут сюда. Перебежав огород и обогнув дом, мы нырнули в лабиринт приусадебных участков. Здесь было темнее — лунный свет едва проникал в узкие промежутки между заборами. Улочки были немощеными, да и неезжеными — лишь узкая тропинка посередине, протоптанная немногочисленными пешеходами. Минуты через две сзади раздались пулеметные очереди — патруль увидел наши следы у железной дороги и принялся обстреливать ближайшие подворья. «Обрабатывали» вдумчиво — из двух пулеметов, длинными очередями, не жалея патронов. Закончили, только выпустив штук по двести пуль на каждый ствол.
