Читать книгу 📗 "Маньчжурский гамбит (СИ) - Вэй Катэр "Катэр Вэй""

Открыл глаза. В узкие щели под потолком пробивался серый, стылый свет маньчжурского утра.

Тело мучительно ныло, напоминая о недавнем тифе и вчерашних марш-бросках по городу. Но в голове присутствовала абсолютная, кристальная ясность.

Сел на нарах, с силой потер лицо руками, прогоняя остатки сна. Посмотрел по сторонам.

В углу, сжавшись в комок, тихо, беззвучно плакала Анастасия Прокина. Ее плечи мелко вздрагивали. Рядом сидел поручик Василий. Он смотрел в одну точку потухшим, мертвым взглядом, механически поглаживая жену по спине.

Чуть поодаль, уткнувшись лицом в грязный соломенный тюфяк, тихо страдала нянька Арина. Похоже, она считает себя виноватой. Убивается, что недоглядела за барчуком. Как бы у неё инфаркт или инсульт не приключились. Возраст, всё-таки.

На соседнем топчане лежал Тимофей.

Вахмистр спал как цепной пес — вполуха, готовый вскочить и рвать глотки в любую секунду. Он иногда приоткрывал один глаз, оценивал обстановку, и снова закрывал. Все это — в одной позе, без каких-либо движений, под аккомпонимент собственного сопения, иногда переходящего в храп.

В общем — ничего нового. Все точно так же, как и вчера.

Пожалуй, главное и единственное отличие заключалось в том, что теперь в вагоне стало посвободнее. Все это благодаря Шаховской. Она выполнила мое поручение и распределила пассажиров заново. Укомплектовала в шесть вагонов вместо десяти, но по определённым правилам.

Теперь у нас имелся лазарет — теплушка для болящих. К счастью, серьезных случаев пока нет. Все, кто во время путешествия умудрился хапнуть ту или иную болячку, уже пришли в норму.

Были несколько семейных вагонов, в том числе для тех, кто с детьми. Кстати, именно в таком вагоне должны жить Прокины. Но из-за пропавших детей они пока что «переехали» поближе ко мне.

Одинокие мужчины — обустроились в отдельных теплушках. Что тоже было вполне логично.

Ну и, конечно, теперь у нас был штаб. Первый вагон, в котором остались я, Тимофей, Пётр со своими сыновьями, Михаил, Арина с пропавшим Никитой и генерал Корф с супругой.

Я накинул шубу, влез в холодные сапоги. Стоило пошевелиться, Тимофей тут же открыл свой «дежурный» глаз. Получил от меня успокаивающий жест и только после этого продолжил чутко дремать.

Я бы, конечно, с огромным удовольствием поспал ещё пару часов. Но время идёт. Нерешённых вопросов — воз и маленькая тележка. Пора начинать свой рабочий день руководителя. В первую очередь — поговорить с нянькой мальчишки.

Встал с лежака, тихонько подошел к ее спальному месту.

— Арина, как там тебя, по батюшке, разговор есть.

Старушка вздрогнула, подняла на меня опухшее, красное от слез лицо.

— Прокофьевна я… Павел Александрович… — она медленно поднялась, села. Тут же жалобно всхлипнула, — Никитушка-то наш… Сгинул дитятко…

— Тихо, давай только без слез, — я подошел ближе, сел рядом, — Все будет хорошо. Обещаю. У меня к тебе только один вопрос, Арина Прокофьевна. То, что дала мать Никиты… Это все при тебе?

Бабуля замерла. Оглянулась по сторонам. Прижала руку к груди. Я, кстати, только обратил внимание, что эта грудь… ммм… немного великовата. Неестественно великовата. Не то, чтоб меня интересовали «прелести» няни. Тут вопрос в другом. Она и правда носит все добро пацана прямо на себе.

— Вот оно, батюшка… Как барыня велела…

— Очень хорошо… — Я тоже украдкой глянул по сторонам. Не пялится ли кто-нибудь на нас с Ариной Прокофьевной.

Все, конечно, молодцы, и в нашем коллективе, надеюсь, больше не осталось крыс, но жажда наживы даже замечательный людей может превратить в нехороших.

— Скажи мне… — я понизил голос, — Самая большая вещица из твоего запаса, она… золотая? Или другой какой металл?

— Так почём мне знать, ваше сиятельство? — Искренне удивилась старушка. — Я отродясь в таком не понимала. Сами поглядите.

Она полезла рукой запазуху, но я очень шустро ее остановил.

— Да ну что ты, Арина Прокофьевна. Не надо этим при посторонних трясти. Давай так… Она жёлтенькая или беленькая?

— Дык беленькая, батюшка. И каменья. Много. А один, самый большой, прямо в центре. Каменья зеленые.

— Вот как… — я удовлетворённо кивнул.

Похоже, платина с изумрудами. Очень хорошо.

— Давай так договоримся, — я ободряюще сжал руку старушки, — Разбужу Тимофея. Он возьмет у тебя все добро на хранение. Объясню, почему. Ты видишь, что произошло? Никиту выкрали ради наживы. Скорее всего, эти люди придут и за тобой. У меня имеется подозрение, что навел их один из пассажиров. И он, перед тем как его Петр Селиванов выгнал, очень уж старался подбить остальных на бунт. Мол, у тебя есть драгоценности.

— Ох ты ж… Прости Господи… — Арина перекрестилась и снова прижала руку к груди, — Так вы думаете это тот… в пенсне… Он вчера, пока вас не было, сильно тут кричал.

— Молодец, Арина Прокофьевна. Быстро соображаешь. Ты за мальчишкино добро не переживай. Я на него не претендую. Просто так будет надёжнее. Договорились?

Бабуля часто закивала головой. Она, может, и не семи пядей во лбу в силу простого происхождения, но дурой точно не является. Так-то два года пацана прятала, кормила, поила, уберегла от беды да еще ухитрилась вместе с ним попасть на поезд, который вывез их из России.

Маякнул Тимофею. Тот мгновенно вскочил на ноги. Подошел к нам с Ариной. Пять минут — и драгоценности перекочевали к вахмистру. Можно теперь заниматься более важными делами.

Я выбрался из вагона. На улице было холодно. Спрыгнул на утоптанный снег, огляделся.

Снаружи вовсю кипела жизнь.

На въезде в тупик, переминаясь с ноги на ногу, маячил дозорный — Осеев. Чуть дальше — еще двое. Заметив меня, они приветственно махнул рукой.

На крыше соседнего вагона, сидел один из тех мужчин, что перешли под начало Корфа. В руках — обрез.

В общем, с охраной все достаточно неплохо.

Главное действо разворачивалось между путями, возле глухой кирпичной стены пакгауза. Там Петр Селиванов устроил настоящую полевую кухню.

Из пустой железной бочки он соорудил импровизированный очаг, на котором дымился огромный закопченный котел. Вот тут даже затрудняюсь ответить, где Селиванов вообще его взял. У нас такой посуды вроде не было.

В котле что-то булькало и пыхтело. В морозном воздухе стоял густой, сытный запах вареной чумизы и мясного бульона.

— Доброго дня, Петр Иванович. Смотрю, дело спорится, — я подошел ближе. — А котел где нашли?

— Доброе утро, Павел Александрович, — прогудел Петр. — Выменяли. На кое-какую снедь. Вон там, на складах.

— Молодец, Петр, — я похлопал Селиванова по плечу.

А в следующий момент замер с открытым ртом. Забыл, что хотел сказать. Настолько велико было мое удивление.

К котлу, с большой поварешкой в руке подошла женщина. На ней был заляпанный сажей мужицкий тулуп, наброшенный поверх изрядно помятого дорогого шерстяного платья. Голова повязана тёмным крестьянским платком. Тонкие аристократичные руки, созданные для перебирания клавиш рояля, покраснели от мороза.

Княгиня Шаховская.

Она спокойно, с невозмутимым видом, принялась методично мешать варево.

— Вы⁈ — вырвалось у меня вслух.

Шаховская повернулась ко мне. При этом, продолжая кашеварить.

— Доброе утро, князь, — ровным голосом светской львицы ответила она, поправляя свободной рукой выбившуюся прядь, — Можете обращаться ко мне — Вера Николаевна. Думаю, в свете всех обстоятельств, можно обойтись без условностей.

— Признаться, удивлен, Вера Николаевна,— я подошел ближе. — Не ожидал увидеть вас у полевого котла. Почему вы здесь? Разве не положено княгине сидеть в тепле и скорбеть о судьбах Родины?

Шаховская пожала плечами, улыбнулась:

— Моя невестка носит под сердцем ребенка. Последнего из рода Шаховских. Я должна озаботится, чтобы с ними всё было в порядке. Если для этого нужно варить кашу или взять в руки оружие, значит так и будет. Мои предки осваивали ледяную Сибирь и ели с ножа, прежде чем надеть бархат. Империя пала. Титулы остались в Петрограде. Здесь и сейчас, чтобы выжить, княгини становятся кухарками и прачками. Кто ждет, пока ему подадут кофе в постель — тот идиот. А я, знаете, слава богу, скудоумием пока не страдаю. Петр Иванович занимается организацией нашего быта со вчерашнего дня. Справедливо ли оставлять на него еще и кухню?