Читать книгу 📗 Прапорщик 1914: Галиция (СИ) - Градов Константин

— Ты мне участок сдаёшь или помирать без порядка собрался?

— Двое тут. Один наверху. Гранат три. За поворотом много.

— Вот и ладно.

Подняв его винтовку, Сорока сунул её ближайшему и занял место у перемычки.

— Носильщиков сюда! А ты лежи, старый. Нынче я за тебя бородатый.

— Бороды не хватит, — выговорил тот сквозь зубы.

Улыбнуться всё-таки сумел, хотя лицо уже белело.

Слева в это время дрогнули молодые.

Австрийцы вышли из сада ближе, чем ожидали, ударили по обратной стороне окопа. Один наш упал, другой попятился, за ним ещё двое. Не побежали, стали отходить вдоль траншеи, оглядываясь, и этого было довольно, чтобы движение передалось следующим.

Поперёк им встал Лагунов.

— Куда? — спросил первого.

— Обходят!

— Так повернись и не пускай.

Одного он толкнул плечом обратно, второго поймал за ремень, третьему сунул пачку патронов, будто тот именно за ней и пришёл. Потом сам встал на банкет, выстрелил поверх края.

— Здесь отделение! Ко мне! Кто старший?

Старшего уже не было.

— Значит, я. Два шага от края, заряжай. По одному не палить. От яблони пойдут — туда.

Люди остановились. Не от любви к Лагунову и не потому, что страх вдруг прошёл. Просто снова нашёлся голос, который сказал, где стоять и куда смотреть.

Последнего свободного старого Михеев послал туда без нового приказа: слева уже пятились. Тот принял половину людей, раздвинул их по изгибу. На сборном месте после этого остался один Михеев: рабочая команда разошлась по всему окопу — один у пулемёта, другой с носилками, третий командует чужими, четвёртый несёт приказ.

До окопа австрийцы добрались сразу в двух местах.

Справа Сорока бросил гранату за поворот. Из дыма выскочил человек, получил прикладом в лицо и свалился назад на своих. Слева Лагунов дал почти в упор; уцелевшие легли за деревьями, и Прошка прошёлся по ним короткой очередью.

Тогда нажали посередине.

Обратный край там оставался низким. Несколько серых шинелей выросли разом, сверху. Наши встретили штыками и выстрелами; один австриец перемахнул внутрь, ударил малой лопаткой, его свалили втроём. Другой повис на краю, цепляясь за мерзлую землю, и кто-то ударил прикладом по пальцам.

И в ту же минуту у белого сарая выросла новая группа — свежая, собранная.

К середине Михеев подтянул двух подносчиков, уже отдавших коробки Прошке. Сам я остался там же. Больше людей не было, если не трогать третий взвод.

— Третий просится! — донёс старый бегун.

— Нет.

— Говорит, продавят!

— Передай: если продавят, он закроет проход ниже. Пока лежать.

Забей мы окоп третьим взводом раньше, встречать эту группу было бы уже некем.

Одно отделение я велел выдвинуть к левому проходу и ни шагу дальше. Плетень там уходил наискось вверх по склону, и от его дальнего конца белый сарай открывался сбоку. Отделение легло за жердями и ударило по австрийцам во фланг. Те смешались. Второй максим добавил коротко.

Но посередине навалились ещё раз, и тогда пришлось поднять второе отделение. Через расчищенный проход оно вошло уже быстрее, сменило тех, кто дрался с самой проволоки, удержало низкий край. Внизу осталось последнее.

После этого контратака начала выдыхаться.

Не разом. Сначала реже стали лететь гранаты в ход сообщения. Потом люди в садах попятились от дерева к дереву. У ограды ещё стреляли, из дома работал пулемёт, но вниз больше никто не шёл. Сорока высунулся, хотел было послать вслед несколько человек, да сам и остановился.

— Сидеть. Хватит на нынче бегунов.

До Бородача носильщики добрались под конец. Ремень Сороки сменили настоящим жгутом, штанину разрезали. Он не кричал, только раз схватил носильщика за рукав так, что тот побелел.

— Ногу не волоки. Она мне ещё казённая.

— Молчи уж, — сказал Сорока. — Казна твоя нынче дырявая.

Вниз его вынесли через первый проход. Проволока опять цеплялась за носилки; Савкин держал обрезанные концы, покуда не миновали. Следом, вторым заходом, понесли ещё двоих. Третьего, уже мёртвого, оттащили с прохода под стенку — за ним вернутся после.

Рассвело окончательно.

Высота открылась вся, и от этого легче не

Глава 17

«Гребень»

Рассвет не принёс тишины — только сделал видимым то, что ночью ещё можно было не замечать. Передний окоп, за который мы так дорого уцепились, оказался мелкой, кое-как вырытой полосой у самого подножия деревни; выше начинались сады, серые от инея, за ними теснились дворы, каменная ограда, церковь с тёмной звонницей и длинная крыша дома у дороги, а ещё дальше, на обратном скате, шевелились люди и подводы. Австриец не уходил. Он лишь отступил на следующий шаг и теперь ждал, когда мы полезем за ним.

Внизу, в окопе, тоже ждали — кто чего, понять было трудно. Один набивал уже полную обойму и сердился, что патрон не лезет; другой сидел на пулемётной коробке, заслонив проход, и не слышал, как его дважды просили подвинуться; у траверса спорили трое, к какому взводу теперь принадлежат, словно от правильного ответа зависело, куда именно прилетит следующая граната. Человек с перевязанной щекой спал сидя, уронив лоб на приклад. Несколько солдат так и не сняли вещевых мешков: лямки резали плечи, но мысль о том, что потом придётся снова надевать их, была, видно, тяжелее самого груза. Ругались мало. Для ругани тоже нужны силы.

От правого изгиба до левого я прошёл дважды, спрашивая на каждом участке одно и то же: сколько людей, кто старший, сколько патронов. Ответы всякий раз выходили иные, иногда у одного и того же человека. Унтер первого взвода насчитал тридцать одного, через несколько минут — двадцать семь, потом нашёл ещё пятерых за перемычкой и, кажется, перестал верить арифметике.

— Собери по отделениям.

Он поглядел на меня так, будто я велел разобрать церковь по кирпичу и сложить обратно.

— По тем, кого знаешь. Остальных ставь рядом. Сейчас не до списков.

Это оказалось понятнее.

У хода сообщения сидел Сорока. Трубки во рту не было, но губы по старой привычке держались так, словно всё ещё зажимали чубук; на чужой шинели рядом лежали три гранаты, две наши винтовки и австрийская, которую никто не хотел брать.

— За поворотом тихо, — доложил он. — Тихо так, что даже противно.

— Двоих оставь смотреть. Остальных отведи назад на полсотни шагов.

— Отдыхать?

— Сидеть и заряжать.

Слово «отдыхать» я нарочно не употребил. Оно обещало слишком много.

Левее Лагунов возился с молодыми, державшимися ещё во время контратаки и начавшими рассыпаться теперь, когда стрельба стала реже. Один потерял штык и искал его в чужом окопе, будто без штыка война отказывалась продолжаться; другой сидел с открытым затвором и пустым патронником, не замечая ни того ни другого. Лагунов молча вложил ему обойму в ладонь.

— Снаряди.

Сначала солдат посмотрел на обойму, потом на винтовку, и лишь после понял.

— Левый край держишь, — сказал я Лагунову. — Через сад не лезть, пока не найдёшь соседей.

— А где их искать?

— Внизу, вдоль плетня. Последнее, что слышали, — стреляли слева.

— Людей сколько?

— Троих. Не больше.

Он хотел спросить ещё, но передумал. Троих так троих.

За траверсом у первого прохода Михеев собирал новый резерв из того, что возвращала ему война. Перед ним сидели четверо, которых ещё ночью никто не назвал бы командой: носильщик с чужой кровью на рукавах, подносчик без коробки, старый стрелок с перевязанной кистью и солдат второго взвода, потерявший своих. Пятый стоял рядом и никак не мог вспомнить, зачем пришёл.

— Ты откуда? — спросил Михеев.

— От Прошки.

— Что принёс?

Солдат посмотрел на пустые руки.

— Ничего.

— Что велели?

Тот нахмурился, словно полез за ответом в глубокий карман.

— Назад велели.

— Вот ты и назад. Сиди.

Из этих и предстояло собирать. Не держать при себе больше пяти, каждому давать одно дело и не навешивать второе, пока не исполнено первое, — так я и приказал. Подносчику указал на коробку у стенки: