Читать книгу 📗 "Патриот. Смута. Том 11 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич"

— Умно. — Проговорил Романов. — Умно, господарь. Смотрю на тебя и диву даюсь.

Он повернул направо, а я двинулся к спальне самого бывшего хозяина дома, где обитала Феодосия.

Охрана, завидев меня, подтянулась, грудь выпятила колесом. Два бойца, незнакомых. Один отчеканил.

— Господарь, Игорь Васильевич. Охраняемая сегодня не выходила. Служанка поутру отхожее ведро вынесла, за завтраком сходила. Сама с ней пребывает.

— Чем они занимаются-то? — Спросил я. Странным казалось мне, что девушки сидят просто взаперти, без дела. Так и с ума сойти же можно.

— Служанка принесла вышивание. Сама охраняемая… — Он чуть замялся. — Сама охраняемая спускалась, осматривала книги. Мы не мешали ей. Забрала наверх несколько.

— Книги?

— Да, что у ведьмы той найдены были ее испугали. Но в самом доме-то бумаг много. Она взяла что-то.

— То писание святое было и… — Начал было второй. — И… про Рязань что-то. Мы же господарь, грамоте-то не обучены. Я так, несколько слов знаю. Вот и, когда смотрел, что несет… Мы же проверяем. Буквы знакомые. Рязань сложил. Бату там вроде бы было еще.

— Ясно. — Я постучал.

С той стороны засуетились, завозились. Послышались шаги. Дверь приоткрылась, и там показалась девичья мордашка. Веснушчатая такая, рыжая, волосы в косы заплетены, нос курносый, глаза хитрые. Этакая лиса.

— А ты кто? — Уставилась на меня. Но, видимо, через секунду до нее стало доходить, потому что на лицах охраны от этой фразы появилось некоторое удивление. Пискнула девчонка. — Ой. — Отпрянула и в пол поклонилась. Господарь, не признала, прощения прошу, господарь.

— Полно. — Я вошел, дверь прикрыл.

Комната немного изменилась с момента моего здесь последнего пребывания. Стала более уютной. Кровать была застелена, слева от нее на полу было обустроено еще одно спальное место, там видимо и спала служанка. Окно открыто, свет бил, освещая все пространство и предметы. Феодосия сидела на стуле вблизи проема, смотрела на меня. В руке держала книгу, аккуратно положенную на колени.

Вскочила, сделала шаг назад, уперлась в стену. Поклонилась.

— Господарь, Игорь Васильевич, чем я обязана твоему визиту.

— Феодосия Федоровна. — Я улыбнулся ей. — Я зашел спросить, как ты? Все ли хорошо?

— Да, господарь. — Она неумело улыбнулась. — Твоими стараниями моя жизнь стала… Стала по-настоящему радостной. Я могу делать почти все, что хочу. Я даже говорить могу сколько хочу. И про жизнь… Про людей… Узнала столько.

В глазах ее и на лице играло настоящее счастье, и это меня порадовало.

— И что же ты узнала? — Я бросил взгляд на служанку, замершую рядом…

— Про то, как хлеб растет, про скотину, которую люди пасут, про кур, что яйца несут и… Про воинов, что охраняют нас. Людей служилых. Да много чего. — Она глаза опустила. — Сказки про всяких людей добрых и не очень. — Взгляд упал на рыжую девушку, пытающуюся скрыться с глаз долой. Я ее видимо пугал. — Я могу говорить столько, сколько хочу. И я, я думаю, что стала по-настоящему счастлива.

Господь бог, как же ты жила, что обычная, да, достаточно комфортная, не поспоришь, но все же обычная жизнь, состоящая из разговоров и рутинных дел, сделала тебя счастливой.

— Не пугает тебя ничего боле? Не страшит?

— Как не страшит, господарь. — Она потупила взгляд. — Страшит, конечно.

— И что?

Она руками затеребила обложку книги, лицо покраснело. Чувства она свои совсем скрывать не умела. Наивное, невинное дитя, прошедшее через невероятные муки. Восемнадцать лет прожить в монастыре, а потом трястись на лошади через пол Руси, видеть голод, холод, боль и смерть.

— Страшит, что ты… Не приедешь. — Прошептала она.

Вот это поворот. Я признаться, даже опешил, а она продолжала.

— Страшит, что кто-то иной придет, зайдет в эту дверь и опять все повторится. Монастырь, кони эти, скачка, голод и боль. Смерть и кровь. — Она неровно задышала.

— Не могу обещать, что такого не будет. — Я вздохнул. Все же понимал, могу я погибнуть, может случиться все что угодно.

Она вскинула на меня свои глаза, вот-вот заплачет.

— Не могу, потому что одному господу ведомо, что и как дальше будет. Но, Феодосия Федоровна, я приложу все усилия, чтобы жизнь твоя и дальше оставалась для тебя… — Слово какое-то надо подобрать верное. — Чтобы жизнь твоя счастьем полнилась.

Она покраснела еще сильнее, глаза опустила.

— Спасибо тебе, господарь. Верю тебе. Но… но знаю, что на роду написано мне стать суженному женой. Хорошей. Меня к этому готовили, учили. И знаю, распорядишься ты скоро. Найдешь такого человека и… — Она всхлипнула. — И…

— Феодосия Федоровна. — А черт, она же наивный ребенок, а я старик в теле молодого юнца. Как мне в эти любовные игры-то играть. Мне же ее как-то спасти нужно, сберечь. Ладно, все потом. После войны, после Собора. — Феодосия, я вскорости уеду. И как вернусь, мы с тобой о судьбе твоей поговорим. Уверен, все в жизни твоей будет хорошо и ладно.

— Спасибо, Игорь Васильевич, спасибо тебе. — Она поклонилась неумело. — Я буду ждать твоего возвращения. Буду молиться за тебя.

Щеки ее пылали огнем, и я стал замечать, что ее аж трясет всю. Разговор давался тяжело. Она боялась, ей было невероятно страшно потерять то мимолетное счастье, эту текущую жизнь, потому что для нее это было по-настоящему невероятное приобретение.

— Феодосия Федоровна, у меня для тебя есть подарок.

Она вскинула глаза. Они были широко распахнутыми.

— Для меня… Что?

Неужели она слова-то такого не знает.

— Подарок.

— Я… Я… — Она совершенно растерялась. — Простите, Игорь Васильевич, но мне никто… Мне никогда… Я не знаю… Я…

Она прижалась к стене, и мне казалось, что вполне возможно, что от избытка чувств у нее сейчас может и обморок случиться. Уставился взглядом на служанку, мотнул головой. Та кивнула, метнулась к Феодосии, подхватила ее.

— Ну что ты, сударыня, что ты… Господарь счастлив, что у тебя все хорошо. Он решил тебя еще порадовать. Что ты. Прими, поблагодари. Это же ценный дар. — Шептала она ей на ухо. — Память о нем, когда его нет рядом. Смотреть будешь и вспоминать. Ждать. Ведь наша девичья доля такая, ждать.

Извлек из поясной сумки сверток, в котором хранилась брошка, положил на стол недалеко от двери.

— Феодосия Федоровна, как тебе получше станет, посмотри. — Улыбнулся. — Мне пора, дела.

Перевел взгляд на служанку, лицо строгим сделал.

— Не обмани ее, будь ей верным другом и помощником и… — Прищурился. — Воздастся тебе.

Рыжая, это я по глазам понял, все поняла. Кланяться начала. Благодарить.

Я бросил последний взгляд на Феодосию, та вся раскрасневшаяся тяжело дышала и смотрела то на меня, то на сверток на столе.

— Храни господь тебя, Игорь Васильевич. Я… Я молиться буду. В церковь пойду, не побоюсь. И там стоять буду. За тебя. — Она поклонилась мне опять неловко. — Возвращайся. Возвращайся, пожалуйста.

Последнее она уже шептала, словно наговор.

— Храни тебя господь. — Я перекрестился и вышел.

Уверен, Феодосия сейчас разревется. Пускай поплачет, это дело полезное порой. Особенно для девиц в ее возрасте и состоянии. Все же жизнь ее, считай в плену и рабстве, нелегкая была.

Спустился, махнул рукой своим телохранителям.

До военного совета было еще время, а меня ждал лагерь наемников и в особенности шведы. С ними надо было что-то решать.

Глава 20

Выдвинулись мы конно с личными телохранителями и еще десятком бойцов из сотни Якова.

За время пребывания в Москве я немного доукомплектовал ее людьми из самых надежных, близких и проверенных. Сделал так, что она чуть расширилась, раздобрела. Пару десятков передал Григорию. Он тоже нарастил свой отряд, занимающийся бумажными делами, и сформировал охрану для себя и самых приближенных к нему писарей и дьяков.

Ну и надежда у меня имелась на то, что многие раненые со временем оправятся от ран и вернутся в строй хотя бы к Земскому Собору. Из них мне делать отряды тайной канцелярии. Формировать группы, которые смогут по всей Руси ездить с ревизионными проверками, устанавливать новый единый закон и порядок наводить.