Читать книгу 📗 Царьград (СИ) - Старый Денис

Да, визуально эта звезда могла показаться кому-то менее массивной и вычурной, чем ордена Святого Владимира или Александра Невского. Но для меня, человека с сознанием из будущего, звание Героя России было чем-то сакральным, великим, стоящим над всеми другими регалиями. И я намеревался привить это понимание своей империи.

— Обрати внимание, сия звезда — без скрещенных мечей, — пояснил я, глядя прямо в расширенные глаза наместника. — Потому как дана она тебе не за кровь на ратном поле. Она — за труды твои во благо устройства державы нашей. За то, что колоссальная Южная русская армия сейчас не имеет ни малейшей нужды ни в провианте, ни в фураже, ни в строевых конях. Я знаю, чьими недосыпанными ночами, чьей стальной хваткой и стараниями это достигнуто. Я всё это вижу, Артемий. Как и то, сколько уже сделано для того, чтобы новые русские земли цвели. Ну и за Севастополь, который строится быстро и добро.

Я сделал паузу. Волынский откровенно не знал, как реагировать. Он явно впервые слышал об этой награде, но тон императора, вес золота и ослепительный блеск камней говорили сами за себя. Это стоило сумасшедших денег, но главное — это был символ абсолютного монаршего признания.

Наконец, справившись с волнением, наместник бережно принял награду. Лицо его побледнело от нахлынувших чувств. Он вытянулся, как струна, забыв про свою недавнюю вальяжность.

— Служил и буду служить Престолу и Отечеству, Ваше Императорское Величество! — голос Волынского дрогнул, но прозвучал твердо. — Благодарю за оказанную высочайшую честь и безмерное доверие.

Слова были правильными. И, глядя на то, как он прижимает бархатную коробочку к груди, я надеялся, что этот золотой якорь навсегда удержит его от любых мыслей о предательстве. В иной истории он оказался обиженным, долгое время невостребованным. Сейчас же на волне, при деле, нет времени для интриг.

Я позволил тишине повиснуть в кабинете. Пусть прочувствует момент. Пусть ощутит, как тяжесть этого невероятного признания и власти ложится на его плечи. А затем, не меняя спокойного, почти благодушного выражения лица, я нанес удар. Выверенный, точный и ледяной.

— Доклад твой, Артемий Петрович, я изучил. От первой и до последней буквы, — я неспешно обошел стол и остановился совсем рядом с ним. — И более того скажу: цифры из твоих бумаг поразительно точно бьются с теми сводками, которые ложатся на мой стол от совершенно иных, невидимых тебе людей.

Волынский чуть напрягся, пальцы, сжимавшие бархатную коробочку со Звездой, побелели, но взгляда он не отвел.

— Вот только, — мой голос упал до зловещего, вкрадчивого полушепота, — мне категорически неприятно видеть, как ты порой запускаешь руку в государеву казну. И берешь оттуда чуть больше тех долей, что я негласно позволил тебе иметь за твою несомненную прыть. Да, до чистого миллиона рублей за год своей службы здесь, в наместничестве, ты еще не дотянул. Но скажем прямо: сумма, осевшая в твоих карманах, уже пугающе близка к этому рубежу.

Я с удовлетворением наблюдал, как краска медленно сходит с его лица, уступая место мертвенной бледности. Высшая награда Империи в его руках вдруг, должно быть, показалась ему обжигающе горячей.

— Я требую от тебя, Артемий, чтобы ты не совершил роковой ошибки. Стань честным человеком. Или хотя бы чуть более честным, чем ты есть сейчас. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты повторил скорбную судьбу Остермана. Андрей Иванович, к слову, возвращен мной, работает и приносит немало пользы, но он потерял почти всё, пройдя по краю пропасти. И не вздумай равнять себя с Александром Даниловичем Меншиковым. Тот, при всех его безмерных пороках, был другом мне. А ты — великолепный, талантливый чиновник, но ты мне не друг. Запомни эту разницу раз и навсегда.

Вот так это и делается. Одной рукой я возношу человека к небесам, одаривая высшей святыней, а другой — наотмашь, пускай и фигурально, хлещу по щекам, сбивая любую спесь. В этом диком, жестоком веке иначе нельзя. Дай слабину — и Волынский решит, что ухватил Бога за бороду, что теперь ему дозволено всё. Я прямо дал ему понять: я знаю о каждом его воровском эпизоде. Эпизодах, за которые, будь на то моя монаршая воля, он бы уже гнил в казематах, а затем отправился бы в Сибирь.

Но я его не трогал. Потому что Артемий Петрович был менеджером от Бога. Эффективным до одури.

Разве мог я не оценить то, что в патриархальном Крыму уже дымят трубами и непрерывно грохочут механизмами две огромные текстильные фабрики? И не просто работают, а оснащены новейшими, передовыми прядильными станками.

Я прекрасно знал, как Волынский обхаживал столичных инженеров на Экспериментальном заводе, как уговаривал, а возможно, и щедро давал на лапу, чтобы эти станки пошли не куда-нибудь, а именно к нему, на юг. В итоге даже хваленое текстильное производство, что сейчас с помпой разворачивается в Самаре, уступает по уровню механизации крымским мануфактурам!

А это для региона — кладезь. И более того, важное внутриполитическое дело. Теперь многие из татар, которые лишены добычи с набегов, которые принуждены не иметь рабов, а платить слугам, нечем было и заняться. Но сколько же много шерсти нужно сейчас! Вот и бизнес, экономическое принуждение к миру и согласию.

Тот, кто вовлечен в экономику, кто обрастает барахлом, недвижимостью, другими признаками достатка, много раз подумает, прежде чем всем этим рисковать и бунтовать. Впрочем, понятно было всем: татары, да и не только они, смотрят на то, чем закончится война России и Османской империей. Сильный и станет полноправным хозяином.

Но нам нет смысла ждать результата войны, нам нужно развиваться. И когда в армию поступают множество шерстяных одеял, выполненных на крымских фабриках — это очень хорошо для всех.

А продовольствие? Здесь, в Новороссии, Волынский буквально с нуля наладил производство мясных консервов — того самого тушеного мяса. Да, поначалу дело шло туго: приходилось месяцами ждать торговые корабли, идущие через Дон с дубовыми бочонками и железной тарой. Но производство едва запустилось, а военный министр Чернышёв уже потирает руки, планируя перенаправить все столичные запасы провианта в воюющую Европу. Он знает, что Южная армия теперь полностью прокормит себя сама. И это дорогого стоило.

Правда нужно еще брать в расчет то, что причерноморские степи просто кишат дикими коровами и быками. Это те, что некогда отставали от караванов с награбленным татарами добром. И с учетом многих столетий такого грабежа, тут появился свой вид диких животных, мясо которых вполне заходит для производства тушенки.

Или взять виноградарство. Глядя сквозь окно на залитые весенним солнцем холмы, я в который раз ловил себя на мысли об иронии истории. Из своих знаний будущего я помнил, что крымское виноделие якобы началось лишь с Румянцева и Воронцова в девятнадцатом веке.

Какая чушь! Здесь веками жили греки и армяне, давили вино для себя и понемногу продавали османам. Стоило Крыму стать русским, стоило мне издать строжайший императорский указ о дозволении свободного промысла и запрете чинить препятствия виноградарям — и площади виноградников рванули в рост, как на дрожжах. Лозы здесь оказалось море! И эта ниша, работавшая первоначально лишь на местный стол, уже начала приносить в казну наместничества стабильный, звенящий золотом доход.

Мало, да. Виноградники дают небольшой урожай только на второй год, на третий уже полновесный. Но лиха беда началом.

Однако Звезду Героя я дал ему, конечно, не только за тушенку и сукно. Я дал ее за сухие цифры в бюджете: на следующий год ассигнования из имперской казны на содержание Новороссии и Тавриды сокращались втрое! Втрое! Регион выходил на самоокупаемость.

Разве это не то свершение, за которое нужно давать высшую награду? Пусть вся Империя смотрит и мотает на ус: Героя дают не только за удалую рубку на эскадроны неприятеля, но и за качественный, созидательный труд.

А чего стоил один только оптический телеграф! Ряд семафорных вышек, возведенных с немыслимой скоростью, уже протянулся от Очакова до Перекопа и уходил дальше, к Севастополю. Информация летела над степью быстрее любой эстафеты. Теперь разрабатывается программа по протяжке оптических вышек до Киева.