Читать книгу 📗 Патриот. Смута. Том 18 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

— Долго ждать? — Спросил казацкий есаул. Хмурый мужик, бородатый и выглядевший весьма дико.

— Должен вот-вот.

Казак пожал плечами. И тут от кремля через перезвон колоколов прорвалось гудение одного, второго, десятка боевых горнов.

— О, собратья подошли. Началось. — Погладил он бороду.

Пушки не палили, это была радостная весть. Глядишь и все пройдет без сучка без задоринки и всех этих, сплотившихся вокруг Сидорки вора и Рес-публиции людей, ждет справедливое наказание.

Через пару минут на дороге за крепостными стенами появились всадники. Сотня, вторая, третья. Вел их Иван Федорович Хованский. Луговской так же списывался с ним и нашел общий язык. Уж больно тот ненавидел шведов, рядом с которыми ему приходилось находиться. Нарва на одной стороне, наш Ивангород на другой, река между. Постоянное противостояние с иноземцами на протяжении последних двух лет заложили в его душу лютую ненависть к ним. Он был противником приглашения Делагарди на русскую землю, от этого и переметнулся к тушинцам.

Сейчас же ситуация изменилась.

Луговской нервничал, потому что точно не знал, шведы ли дали денег Плещееву на всю эту их Рес-публицию. Но иных вариантов он не видел, и в переписке с воеводой Ивангорода все отчетливее обозначал свою позицию. И тот наконец-то поддался. И пришел, как и Просовецкий.

Самое главное, что пугало сейчас мятежного дьяка,не будет ли резни? Пройдет ли все гладко, и не захотят ли люди Просовецкого банально устроить грабеж, разбой и беспредел. Именно поэтому он и договаривался с Хованским. Хорошо бы иметь еще хоть кого-то, какую-то силу в противовес казакам. Это малость успокоит их пыл.

Просовецкий понимал это и принял. Как атаману ему нужны были деньги, ценности и то, что ему предлагал Луговской, того устраивало. Лисовский мертв, Тушинского лагеря давно нет. Можно уходить обратно на Дон. А чтобы это сделать, нужно запастись капиталом. И как-то откупиться по дороге через всю Русь.

Прошло совсем немного времени. Отряды конницы из дворян севера Руси, Ивангорода и его окрестностей, которые можно было снять без особого ущерба обороноспособности границ, подошли к воротам.

— Ну здравствуй, Иван Леонтьевич. — Проговорил усталый седой служилый человек, возглавлявший колонну. Рядом с ним ехали знаменосец, барабанщик, трубач и несколько десятков облаченных в брони бойцов. Сам предводитель был хоть и в летах, но выглядел человеком боевитым и несгибаемым. Латы, на менер шляхетских, прикрывали его корпус, руки и ноги. Изготовились они явно к худшему и шли в полной боевой готовности. Пристально посмотрел на казаков. — Здравия вам, братцы казаки! Далеко же вас занесло.

— Далече! — С усмешкой выкрикнул есаул. — Здравствуй боярин. Ждем тебя. На свадебку.

Тот прищурился, вздохнул, потом скривился и сплюнул.

— Додумались. Монахиню за вора замуж выдать. Негоже.

— Вот и я думаю. — Поклонился Луговской. — Здравствуй, Иван Федорович.

— В соборе, в кремле.

— Кровь лить не придется. — Насторожился он при словах о кремле. — Кремль — то мы не возьмем наскоком.

— Атаман уже там, на свадьбу первый зашел, нас ждет. — Рассмеляся заросший и дикий есаул.

— Идем. — Ответил в тон ему полковник. — Погуляем на свадебке.

— Добре! Погуляем! Айда! — Это уже предводитель казаков говорил своим.

Полсотни они оставили у башни, потом еще полсотни недалеко от нее в кварталах в дозоре как бы. Двигались к кремлю. Люд псковский просыпался, смотрел по сторонам, глазел на оружных людей, казаков и дворян, крестился. По привычке горожане начинали готовиться к худшему, собирать монатки. Вроде бы не жгли, не били и не палили, но кто знает чем это все для города станется. Ну а служилое сословие Пскова, которого было не так уж и мало, сговаривалось, собиралось. Некоторые были в курсе. Кое кого из сената Луговской смог перетащить на свою сторону, пояснив, что ничего хорошего из всей этой Рес-публиции не выйдет. Показал расчеты и сказал, что как только заемные деньги кончатся, сразу придется отдавать. Чем? Жизнями псковичей, чем же еще. А под ляхом или шведом город ходить не хотел. Лучше уж договориться как-то с этим Игорем Васильевичем.

А сейчас, понимая что Лисовский повержен, вариант договора с государем московским, признанным войском и Москвой, становился еще более перспективным.

Ксения замерла, внутри у нее что-то дрогнуло.

Страх, ужас, паника, все это куда-то исчезло. Появилась некая решимость, к которой она шла все это время. Может быть ночные молитвы, может быть все то, через что она прошла по пути от всеми любимой девочки до той, кем она стала сейчас. Отвращение к себе самой прошло. Она… только она могла искупить все грехи своего отца. И она искупала их. Всеми теми горестями, что выпали на ее душу, всеми теми ужасами и злостью по отношению к ней. Монастырь. Она так надеялась, что на этом все закончилось.

Но нет.

За страшный грех отца. Грех корысти, жадности, алчности, гневливости, зависти, чревоугодия и уныния. Была ли там похоть? Она не ведала этого, не знала. Но все остальное. Как она считала и решила для себя.

Было!

Отец так жаждал трона, так шел к нему по головам людей, что погряз во грехе. И господь послал плохому, не христолюбивому, не желающему смирить свое серцде царю, три года без лета в его царстве. А потом разбойника Деметриуса, восставшего из могилы.

И она, Ксения, должна была искупить все до капли. Замолить и ответить. Увидеть весь ад на земле.

Но.

Сейас ее искупление заканчивалось. Вот здесь и сейчас страх уходил и приходила какая-то невиданная доселе решимость. Свадьбы не будет. Пусть бьют, принуждают, творят что угодно, но она не согласится. Она бы убила себя, но это огромный грех. Пусть лучше убьют ее.

Она смотрела на несущихся всадников. Все повторялось уже в который раз. Тогда вот так они влетели и изрубили всех. Мать, брата. Всех.

Вокруг все кричали, разбегались, паниковали. Ее толкнули, потянули за руку, но она вырвалась, замерла. Хорошо что этот ее похититель Куракин далеко. Он мог бы волочь ее, принудить силой идти, оглушить и тащить на плече. Но сейчас вокруг творилась паника. И она, собрав все силы в кулак, двинулась вперед. Навстречу тем, от кого все бежали.

Она начала срывать с себя свадебные наряды.

Первым на деревянный настил площади полетел венец. Она сдернула, сорвала его, швырнула с силой. Следом начала рвать пуговицы, удерживающие плащ. Срам какой. Но ей было плевать. Она испытала так много, столько всего, что уже не могла терпеть. Ее переполняли эмоции и она была полна решимости.

Свадьбы не будет!

Плащ полетел на землю. Пуговицы верхнего платья тоже начали поддаваться. Казаки пролетели мимо, двое окружили ее, с улыбкой смотрели. Но в них она видела так же удивление. В ноздри ударил острый конский запах. Лошади были разгорячены скачкой.

Платье поддавалось, еще немного и она останется только в нижней рубашке. И плевать! Она уйдет! Пусть ее сердце пронзят. Пусть! Пусть делают что хотят, но она не станет женой. Она послушница, еще не монахиня, но она не может, не должна.

— Свадьбы не будет! — Выкрикнула Ксения. — Лучше смерть!

— Совсем девка сдурела. — Проговорил один казак.

— Это же… Это Ксения, невеста.

— Господь милостивый, монахиню под венец.

Казаки переглядывались, а она замерла внизу, у ног их лошадей. Сорвала платье, оставшись в одной белой нижней, богатой рубахе.

— Нет! Свадьбы не будет! — Вновь выкрикнула громко.

Один из казаков крестился, второй кинул ей свой походный плащ. Спешился.

— Прикройся. — Мотнул он головой. — Прикройся. И пойдем со мной.

— Не пойду! Лучше убей! Я послушница! Я под венец не… Не пойду! — Голос ее срывался, но выкрикивала она громко и четко.

Там где-то за ее спиной зазвенела сталь. Кто-то кричал.

— Да брось ты ее. Там вон наши…

— Просовецкому ее надо. — Ответил стоящий рядом казак. — Он нас наградит.