Читать книгу 📗 Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел » Страница 47

Пряников поднялся, прошёл по кабинету, остановился. Потом резко повернулся ко мне:

— Фамилия господина, что скупает заёмные письма?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Но закладные переписывали на нового владельца, а такое, как я понимаю, идёт через уездный суд. Там она записана. Это, если не ошибаюсь, от вас через стенку.

— Через две, — поправил Евсей Мартынович.

— И последнее. — Я откинулся на спинку стула. — Лес в конце зимы купил Бутримов. Заливные луга осенью — тоже Бутримов. Невеста, из-за которой мы с батюшкой ругались, — дочь Бутримова. Вино на поминки, к слову, мне сегодня брать опять же у него. Я никого не обвиняю. Просто куда ни ткни в наши дела, всюду один и тот же человек маячит.

При слове «Бутримов» в комнате случилось сразу два события. Во-первых, проснулся заседатель. Открыл глаза, выпрямился в кресле и неожиданно бодрым голосом спросил:

— Гордей Силыч приехали?

— Нет, Капитон Саввич, — раздражённо отозвался Пряников. — Не приехал никто. Спите.

Старичок кивнул и уснул обратно. С той же скоростью.

Во-вторых, скис сам исправник. Он подошёл к столу и впервые за утро взял платок, провёл им по лбу.

— Вы хотите, ваше сиятельство, чтобы я взялся за Гордея Силыча? — поинтересовался Пряников подозрительно напряжённым голосом.

— Хочу, чтобы вы его спросили, может, ему что известно. Спрашивать вы умеете, я сегодня убедился.

Евсей Мартынович снова сделал круг почёта по комнате, вернулся к своему месту, сел. Затем посмотрел на меня как-то по-новому, с виной, что ли.

— Меня, ваше сиятельство, дворянство выбрало на три года, — сказал он. — А Гордей Силыч тут навсегда. У него пол-уезда в должниках, а другая половина в кумовьях.

Я мысленно усмехнулся. Какая, однако, откровенность. Любопытно, в которой из двух половин числится сам Евсей Мартынович. В должниках или в кумовьях.

Исправник помолчал несколько секунд, потом решительно кивнул:

— Спрошу. Наведаюсь к господину Бутримову и поговорю с ним. А вы, ваше сиятельство, из имения ни ногой. Кроме как сюда, и то когда позову.

— Завтра похороны, — напомнил я Евсею Мартыновичу. — Вдруг придётся по делам каким отъехать.

— Помилуйте, какие ж тут могут быть дела? — удивился он. — Хоронить Петра Николаевича будете на семейном кладбище. А это совсем недалече. В Столпове и есть. Кроме того, на похороны я и сам прибуду. Ежли чего понадобится, с удовольствием помогу. А теперь, будьте добры…

Исправник протянул правую конечность в сторону писаря. Тот присыпал последний лист песком, стряхнул, сложил бумаги стопкой и шустро принёс их к столу. Положил, сверху пристроил перо.

— Извольте прочесть и руку приложить, ваше сиятельство, — кивнул Пряников на «протокол».

Глава 19

На Бога надейся, а сам не плошай

Листов «протокола» набралось аж девять штук. Пришлось потратить время на их изучение. Читал я медленно, вникал в каждое слово. Во-первых, почерк у писаря оказался под стать ушам, размашистым. Во-вторых, привычка. За годы работы я не поставил подпись ни под одной бумагой, не разглядев её под лупой до последней точки.

Приказ начальства писарь выполнил на совесть. В протокол попало всё. Вообще всё. Имелась там и половица, которая, «по словам его сиятельства, скрипит в обе стороны одинаково». И батюшка, которого «кинули, сиречь обманули, как нынче говорят в Петербурге». А на седьмом листе я с интересом прочёл, что «господин дворянский заседатель изволили спросить, приехали ли Гордей Силыч, на что господин исправник изволили ответить: нет, спите».

Пряников всё это время сидел напротив и ждал. Не торопил, не ёрзал, платок не трогал.

Дочитав, я сложил листы стопкой и подвинул их к исправнику.

— Всё верно, Евсей Мартынович. Подписал бы с удовольствием. Только нечем.

Затем демонстративно положил правую руку, основательно перевязанную Наумом, на стол.

Исправник несколько секунд смотрел на мою конечность. Причём смотрел так, будто и не видел этой повязки с самого начала нашей встречи.

— Что с рукой, ваше сиятельство? — поинтересовался он наконец ласковым голосом.

— Дверью прищемил, — с невозмутимым видом ответил я. — Утром.

— Дверью, — повторил Пряников и несколько раз кивнул. — У меня, ваше сиятельство, в двенадцатом году состояло при обозе шесть унтеров. Народ здоровый, хоть в оглобли запрягай. Но как приходило время ведомость подписывать, сколько овса принято да сколько сдано, так у четверых руки в тряпках. И все как один — дверью. — Евсей Мартынович помолчал. — А дверей, заметьте, в обозе не водилось. Одни телеги.

Вот, значит, откуда Наум знает этот фокус. И вот почему исправник утром не стал ничего спрашивать. Ему и так всё было понятно.

— Обозу вашему сочувствую, — сказал я. — А в Столпове двери имеются. Приедете завтра, покажу, которая.

— Покажете, — согласился Пряников. — Отчего ж не поглядеть.

Спорить дальше он не стал. Повернулся к писарю:

— Ступай в уездный суд. Приведи регистратора, пусть за его сиятельство руку приложит. Гиацинтова приведи. Он писать привыкший.

Писарь исчез. Я продолжал разглядывать свою повязку с таким интересом, будто тоже видел её впервые. На самом деле активно думал. Гиацинтов… Почему, твою мать, Гиацинтов?

Вариантов тут два. Первый: совпадение. Аристарх сам жаловался, что в присутствии на него валят всю нудную работу, а расписываться за увечного графа — работа как раз из таких. Второй вариант нравился мне гораздо меньше. В понедельник мы с Гиацинтовым два часа просидели у Фрола, и видела это половина трактира. Получается, Пряников просто может знать о данном факте.

Сам факт, в принципе, совершенно обычный. Мало ли кто с кем прибухивает в кабаке. Однако мне бы, конечно, не хотелось терять осведомителя в лице Аристарха Львовича. А он непременно потеряется, если начальство настучит ему по шапке за ненужные разговоры со всякими посторонними графьями.

Регистратор появился минуты через три. Это и была та самая знакомая голова из коридора. Теперь к голове прилагалось всё остальное: потёртый сюртук, пальцы в чернилах и лицо цвета казённой бумаги.

Аристарх Львович поклонился исправнику, поклонился мне, подумал и поклонился спящему заседателю. На меня он при этом не смотрел. Причём не смотрел так старательно, что это заметил бы и Капитон Саввич, если бы проснулся.

— Вы с его сиятельством знакомы? — поинтересовался Пряников.

— Никак нет-с! — выпалил Гиацинтов. — То есть… не имел чести-с. То есть имел, но издали-с…

Твою ж мать. Ещё минута, и он сам во всём признается. Причём в том, чего даже и не было.

— Знакомы, — сказал я. — В понедельник я угощал Аристарха Львовича обедом у Фрола. Не люблю есть в одиночестве.

Гиацинтов посмотрел на меня как на человека, который только что подписал ему приговор. Ну дурак дураком, честное слово. Хорошо спрятано то, что лежит на виду. Не надо скрывать наше знакомство, если уж задали такой вопрос. Наоборот, лучше говорить о нём громко, как о вполне обычном явлении.

— Знаю, — кивнул исправник.

Пожалуй, я бы сказал, что его удовлетворил мой ответ и то, что я не стал отнекиваться от Аристарха Львовича.

Пряников сделал жест, подзывая Гиацинтова ближе, ткнул в бумаги.

— Вот, подпишите-ка за его сиятельство. Так и пишите: за болезнью правой руки. По личной просьбе. — Взгляд исправника переместился ко мне. — Вы же просите, ваше сиятельство?

— Прошу, — согласился я.

Аристарх Львович взял перо. Принялся выводить нужные фразы.

«К сему показанию вместо юнкера графа Аркадия Петрова сына Вельяминова, за болезнью правой руки, по личной его просьбе коллежский регистратор Аристарх Львов сын Гиацинтов руку приложил».

Сенька не соврал, господа пишут много. Зато теперь я хотя бы знаю, как это выглядит. Чин, титул, имя, чей сын, а в конце — «руку приложил». Осталось научиться выводить всё это Аркашкиным почерком. Сущая мелочь.