Читать книгу 📗 Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

Моя должность интенданта оказалась не легче службы в передовом дозоре. Варить на стоянках в тайге — это одно, говорить пищу на две сотни глоток, балансируя на качающейся палубе у раскаленной чугунной печи, намертво принайтованной к фальшборту канатами — совсем другое.

Припасы линейного батальона преступно однообразными: очерствевшие до камня сухари и солонина в бочках, твердая, как высохшая кора. Я понимал, что до выхода в Тихий океан половина солдат сляжет с цингой.

Потерять половину состава еще до встречи с врагом было очень глупо, поэтому на каждой стоянке, пока для «Аргуни» рубили дрова, я гнал своих казаков и свободных солдат в прибрежный лес. Мы охапками несли на корабль любую зелень: черемшу, лук и крапиву. Солонина заранее отмачивалась и отбивалась обухом топора. Из этих нехитрых ингредиентов выходили густые зеленые похлебки, которые временами сдабривалсь медвежьим жиром. За такой паек пехотинцы, поначалу смотревшие на нас, как на таежных зверей, готовы были носить меня на руках.

Воздух пропитался запахом соли и гниющих водорослей. И без того не ласковый ветер стал холоднее. Мы вошли в Амурский лиман.

Николаевский военный пост, основанный Невельским, встретил нас густым туманом с мелким секущим дождем. Известия здесь были хуже некуда. Депеши гласили, что объединенная англо-французская эскадра под командованием адмиралов Прайса и де Пуанта уже прочесывает Тихий океан. Шесть кораблей и тысячи морских пехотинцев готовы проливать нашу кровь.

Их главной целью был Петропавловск-Камчатский — база русского флота на Дальнем Востоке и единственный глубоководный порт. Вот только защиты у него никакой: земляные батареи да крохотный гарнизон.

Муравьев действовал так быстро, как только мог. Линейные батальоны пехоты пошли на берег для удержания устья Амура и залива Де-Кастри. А нас, отобранных стрелков, вместе с ключевым грузом — запасами пороха, свинца и намытым золотом — перевели на стоящий на рейде океанский военный транспорт «Двина».

Высокие мачты с паутиной вант, медная обшивка ниже ватерлинии, тяжелые шканцы и батарейная палуба с четырьмя длинноствольными пушками. Командовал транспортом суровый неразговорчивый капитан, которому генерал-губернатор отдал единственный приказ: прорваться на Камчатку любой ценой.

— Ну что, таежники, — хрипел Гаврила Семенович, держась за поручни, когда «Двина» подняла паруса и вышла из лимана в открытое Охотское море. Транспорт тут же зарылся носом в серо-зеленую волну, а палуба то и дело уходила из-под ног. — Медведи да мороз только присказкой были, а сказка сейчас начнется.

Морской переход дался нам тяжело. Всех подкосила жесточайшая морская болезнь. Здоровенный Федя двое суток лежал пластом в кубрике на мешках с порохом, боясь открыть глаза. Гришка зеленел при каждом мощном ударе волны в скулу корабля. Я держался на ногах лишь из чувства долга. Готовить не выходило, сухари и вода — вот и вся пища.

Охотское море опустило на нас такой плотный туман, что с юта не было видно бака. Как мне казалось, это было нам на руку — заметить одинокий транспорт в таком молоке было невозможно. Но капитан «Двины» не спал сутками, лично стоя в рулевой рубке. Мы шли в полном молчании, склянки не отбивались. По ночам строго-настрого запрещалось курить на верхней палубе, чтобы не выдать себя огнем.

Враги были где-то здесь. Они патрулировали эти воды, чтобы отрезать Камчатку от снабжения. А наша загрузка — тонны пороха — превращала нас в плавучую бомбу. Одно удачное попадание — и ничего от корабля не останется, даже досок.

На шестые сутки плавания, когда транспорт находился где-то на траверзе Курильских островов, паруса безвольно повисли. Туман и не думал уходить, плотной серой ватой замотав корабль. Океан умолк. Стояла мертвая тишина, единственными звуками в которой были скрип мачт да плеск соленой воды о борта.

Я поднялся на палубу, сжимая в руке британский штуцер. На мне была моя толстая куртка, пропитанная жиром для защиты от сырости. Гаврила Семенович стоял у фальшборта, вглядываясь в серую пелену.

— Чего это матросы забегали? — тихо спросил урядник, кивая на нос корабля. Там боцман собирал абордажную команду. Я прислушался. В ушах звенело от наступающего тревожного предчувствия. Но нет, звук повторился.

Бам. Бам. Бам.

Ритмичные удары в корабельный колокол. И этот звук доносился не с нашей мачты. Он приглушенно пронизывал туман справа по борту. Кто-то отбивал склянки.

— Казак! Живо вниз, поднимай своих! — хрипло бросил мне идущий мичман. В руках он сжимал абордажный палаш, а в лице не было ни кровинки. — Оружие к бою. Нос к носу с ним выйти можем.

Я сбежал по трапу в кубрик, с силой пнув тяжеловесного Федьку по сапогу.

— Подъем! Всем к штуцерам! Враг по правому борту!

Морская болезнь от азарта и страха ушла глубоко внутрь. Все посторонние мысли исчезли. Амурцы хватали оружие, щелкали капсюли, рвались зубами плотные бумажные патроны. Заряжая свой трофейный Энфилд, я думал лишь о том, чтобы порох не был сырым.

Мы выскочили на палубу. «Двина» по-прежнему дрейфовала. Сбежать не получится, для других кораблей мы были почти неподвижной мишенью.

Звон чужого колокола нарастал. И вдруг сквозь ледяную пелену начал проступать исполин.

Сначала вынырнули концы огромных деревянных реев. Затем показалась черная паутина снастей, уходящая высоко в небо, туда, где за туманом пряталось солнце. А потом из мглы вывалился черный, как смоль, борт. Корабль был втрое больше нашей «Двины».

На нас смотрели два ряда открытых орудийных портов, из которых, словно клыки гигантского чудовища, торчали тридцать чугунных стволов. Это был британский фрегат, элита Королевского флота. Охотник, что наткнулся на добычу в густом тумане.

Фрегат тоже шел по инерции, и замер на расстоянии не больше сорока саженей. Я без подзорной трубы видел удивленно-перекошенные лица английских матросов и офицера в треуголке с золотым шитьем.

— К орудиям! — скомандовал наш капитан, выхватывая саблю. Четыре русские пушки скрипнули на талях, поворачиваясь в сторону вражеского судна. Силы были один к десяти. — Пли!

Но первым выстрелил неприятель. Залп британского фрегата разорвал туман в клочья. Воздух превратился в сплошной, оглушительный грохот.

Над нашими головами с демоническим воем пронеслись десятки ядер. Одно из них с хрустом перебило рею над моей головой, осыпав палубу градом острых щепок. Другое ударило в фальшборт, разнеся в пыль шлюпку и убив двух матросов. Мне на лицо попала их кровь.

— Таежники! По вантам! — перекрывая неразбериху, зарычал Гаврила Семенович. — Бить командиров! Задать им амурского свинца!

Стрелять из корабельных пушек мы не умели, но штуцера были с нами, а враг близко.

Я забросил оружие за спину и метнулся к пеньковым вантам грот-мачты. Сапоги скользили, пальцы цеплялись за смоленые веревки. Взлетев на марсовую площадку (широкий деревянный помост высоко над палубой), я рухнул на живот и упер тяжелый ствол Энфилда в край площадки.

Рядом со мной тяжело дыша, упал Гришка, пристраивая свой карабин. Федька и Иван Терентьев уже стреляли с палубы, укрывшись за обломками фальшборта.

С высоты палуба британского фрегата была как на ладони. Артиллерийские расчеты банниками забивали двойные заряды картечи в стволы пушек. Офицер в синем сюртуке размахивал палашом, командуя подготовкой ко второму залпу. Еще одного, более прицельного залпа, мы не переживем.

Стрелять надо спокойно: только я, мушка прицела и цель. Как при охоте на изюбря в тайге. Ствол смотрел на золотой эполет британского офицера. Медленный выдох. Спуск.

Отдача с силой ударила в плечо.

Офицер на вражеском фрегате дернул руками и кулем рухнул на палубу, уронив бесполезный палаш.

Сбоку грохнул выстрел Гришки — и английский пушкарь, подносивший горящий пальник к запалу перевалился через ствол орудия.

Амурские казаки сказали свое слово в бою. Штуцерные пули Минье обладали чудовищной пробивной силой на такой дистанции. С палубы нашей «Двины» раздавались дружные хлопки двадцати винтовок.