Читать книгу 📗 Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Градов Константин » Страница 6

Уже в дверях я спросил его о том, о чём собирался спросить с самого начала.

— Виктор Аполлонович. А вы в его картотеке есть?

Лощинин остановился, и мне показалось, что вопрос доставил ему удовольствие, как хороший ход в шахматах доставляет удовольствие тому, против кого сделан.

— Разумеется, — сказал он. — Я есть во всех картотеках. Иначе как бы я знал, что в них написано.

Одну справку я добыл сам, без Лощинина, — в том самом шкапу с делами за пятнадцатый год, ключ от которого мне выдали в первый день как вещь никому не нужную.

Среди дел нашлась записка «О предстоящем расстройстве железнодорожных перевозок и мерах к его предупреждению», поданная в совещание частным порядком в октябре пятнадцатого года. Подпись: Мансуров.

Я прочёл её дважды.

В ней, за год с лишком до нынешней зимы, стояло почти всё, что я намерил за месяц: и падение паровозного парка с расчётом по месяцам, и заносы, и то, что столица к шестнадцатому году станет жить с колёс. Меры были расписаны на трёх страницах, дельно и выполнимо.

На первом листе, в углу, стояла резолюция тогдашнего председателя: «Весьма интересно. Приобщить».

Приобщили. Я держал в руках приобщённое.

Стало быть, шёл я в гости к человеку, который умел считать вперёд на год и которого уже раз выслушали, поблагодарили и приобщили. Это следовало помнить при разговоре: такие люди второй раз бумаге не верят.

Я шёл к Мансурову пешком и по дороге разбирал, что имею.

Имел я немного. Человек умный, человек искренний, человек собирает людей. Всё это не говорило мне главного: что он станет делать с собранным.

На фронте про новое соединение первым делом спрашивают не «кто в нём», а «под какую задачу формируют». Здесь этого вопроса, похоже, не задавал никто — ни про Мансурова, ни про прочих собирателей, которых в городе, если верить Лощинину, было до полудюжины.

Собирают. Под какую задачу — будет видно.

Так не формируют ничего хорошего. Это я знал твёрдо, из четырнадцатого года.

Жил Мансуров на Сергиевской, в пяти минутах от меня, и дверь открыл сам — швейцара при подъезде не было, а была записка кнопкой: «Звонок испорчен, стучите».

Пальто в передней висело одно, моё стало вторым.

«Чашка чая» оказалась чашкой чая в буквальном смысле: кабинет, два кресла, чайник на спиртовке, сахар в надколотой сахарнице — по счёту, как везде в этом городе. Никакого собрания, никаких переглядывающихся людей. Мы были вдвоём, и я оценил это как оценивают позицию: либо честность, либо очень хорошая работа.

Самому Мансурову было лет пятьдесят пять. Сухой, быстрый, в очках; говорил он так, как при мне не говорили с политехнических аудиторий, — фразами, которые начинаются издалека и приходят точно.

Я ведь учился в этом городе, о чём здесь никто не помнил, и я не напоминал: студент Политехнического, инженерное отделение, до лета четырнадцатого. Из тех аудиторий меня мобилизовали, и дальше город и я жили врозь.

Кабинет его я осмотрел, покуда он возился со спиртовкой, и осмотр дал больше, чем дала бы неделя справок.

Книг было много, и стояли они не по-профессорски: не собраниями, а вразнобой, с закладками, корешками вверх и вниз, как стоит инструмент у человека, который им работает, а не владеет. Военного не было ничего — ни карт, ни портретов, ни того бронзового хлама, каким украшают кабинеты люди, войны не видевшие.

А на отдельном столике, у стены, стояли ящики — четыре простых деревянных ящика с прорезями для пальцев, какие бывают в библиотечных каталогах.

Я оценил их ёмкость по привычке: если по карточке на человека — тысячи полторы.

Полторы тысячи человек — это полтора батальона военного времени, и я подумал, что за этим столиком стоит соединение крупнее моего летнего, только без довольствия, без устава и без назначенного командира.

Первые полчаса он не просил ничего.

Он спрашивал — и спрашивал так, что я дважды ловил себя на желании отвечать подробнее, чем собирался.

Про пойму он знал из печатного наставления, и знал внимательно: спросил про четвёртый раздел, про расчёт на версту, и спросил не для похвалы, а со встречным числом — сколько таких верст на всём фронте и во что обходится фронту одна неподготовленная.

Про тыл он знал больше моего. Я месяц считал хвосты и вагоны; он назвал мне мои же выводы прежде, чем я их сказал, и прибавил третьи, до которых я не дошёл: что хлеб в стране есть и его много, что обильный урожай лежит в Сибири и на Волге невывезенным, и что к весне столица будет жить с колёс, день в день.

Числа его я проверил после. Сходились.

Слушать он умел так, как здесь не умел, кажется, никто: не перебивая, не поддакивая, не готовя за твоими словами собственную следующую фразу, — а так, как слушает наблюдатель на хорошо оборудованном пункте, у которого записывается всё и торопиться некуда.

Один раз я проверил его — нарочно оборвал мысль на половине и ушёл в сторону; он не потянулся договаривать за меня, а дождался, покуда я вернусь, и отметил возвращение коротким наклоном головы: слышал, помню, продолжайте.

Такому слушанию учатся годами, и учатся не из вежливости.

Потом он налил по второй чашке и сказал то, ради чего звал.

Говорил он минут десять, и я перескажу коротко, потому что дословно это звучало лучше, а мне здесь нужна не музыка, а состав.

Страна проигрывает войну не на фронте. Фронт, впервые за три года, силён; тыл рассыпается, и рассыпается не от недостатка, а от неустройства. Власть меняет министров, как меняют повязку на гангрене. Люди, которые понимают и умеют, разобщены и молчат, потому что всякий боится сделать первый шаг в одиночку. Стало быть, их надо собрать — не в заговор, упаси бог, не в партию, а в список: люди дела, знающие цену вопроса, готовые, когда их позовут законным порядком, взять на себя работу. Список составляется. Моё имя в нём было бы не украшением, а доводом: человек с фронта, человек-число, человек, которого знает армия.

Между делом — так, что я не сразу распознал в этом второй заход, — он спросил, что я намерен делать со своими тыловыми числами.

Я ответил: подать по команде, через комиссию.

— Подадите — приобщат, — сказал он без насмешки, со знанием дела, которое я теперь понимал. — Есть другой ход: думский комитет напечатает вашу записку за неделю, без урезки, с вашей фамилией. Её прочтут те, кто голосует, а не те, кто подшивает.

— И она станет доводом в вашем споре с правительством.

— Разумеется, — сказал он спокойно. — Всякая правда нынче чей-нибудь довод. Вопрос лишь, чей. Ваша, лежащая в приложении, — довод тишины.

Я отказался и от этого, и отметил про себя, что отказывать ему приходится уже вторым заходом за вечер, а вечер не кончен.

— От вас не нужно ничего, — закончил он. — Ни подписи, ни слова, ни присутствия. Нужно согласие состоять. Об остальном, когда придёт час, вас спросят отдельно, и вы будете вольны отказаться.

Во всём, что он говорил про тыл, мне не с чем было спорить: ту же самую картину я намерил за месяц своими ногами.

Я и без его записки помнил, что стране предстоят потрясения. Но память эта не давала ни приказа, ни имени человека, которому можно вручить его список. За войну уже многое пошло иначе, чем я ожидал. Пугать Мансурова знанием, которого я сам не мог проверить, было бы легко; выбирать за него — куда труднее.

И оттого мне было важно ответить точно.

Я не торопился с ответом, и он не торопил: подлил чаю, отставил спиртовку, и в наступившей тишине стало слышно, как за стеной, у соседей, часы пробили девять, отставая от моих на четыре минуты.

Я успел подумать о том, что список его, вероятно, хорош; что люди в нём, вероятно, дельные — он не производил впечатления человека, собирающего пустое; и что всё это похоже на склад инженерного имущества, заготовленного добросовестно и заранее — без одного: без накладной, по которой его выдадут.

Имущество без накладной раздаёт очередь. Я это видел.