Читать книгу 📗 "Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей"
Болтовня сделала свое дело — мы спокойно миновали автоматчика и вплотную подошли к фельдфебелю. Я видел каждую пору на его бледной коже, крошечную каплю пота на виске, округлившиеся от несомого нами откровенного бреда голубые глаза. Он явно ожидал чего–то другого — резких движений, выхватывания оружия — но не этого тупого брюзжания о поломках и тупых тыловиках.
— Вот, вот, посмотрите сами, все документы в порядке, — сказал я, настойчиво пихая ему в руки зольдбух.
Он машинально взял удостоверение, убрав ладонь с рукоятки автомата. Глаза опустились, вчитываясь в содержимое. Этого мгновения мне хватило — левая рука, до этого висевшая плетью, рванулась с места с такой скоростью, что хрустнул плечевой сустав. Ребро ладони врезалось ему прямо в основание горла, чуть ниже кадыка. Всё по заветам Гурама Петровича.
Прозвучал влажный хруст, похожий на звук ломаемой сырой ветки. Глаза фельдфебеля, еще секунду назад выражавшие недоумение, наполнились шоком от дикой боли. Из его открытого рта вырвался короткий приглушенный хрип. Он выронил мой зольдбух, схватился за горло, и начал медленно, как мешок с дерьмом, оседать на пол.
Мгновением позже, буквально в том же такте, Валуев сделал полшага назад и, развернувшись всем своим мощным корпусом, нанес удар идущему за нами охраннику — аналогичным способом — ребром ладони. Нас с Петей явно тренировали одни и те же инструкторы. Удар пришелся прямо в яремную впадину. Звук был тихим и чавкающим, будто лопнул пузырь. Немец захрипел, и рухнул навзничь, звонко ударившись каской об пол.
Тут же, не глядя на результат, Петя схватил меня за воротник шинели железной рукой, и с силой, против которой я не смог устоять, вжал меня в угол торцевой стены, а потом навалился сверху, прикрывая своим массивным телом.
Мир вокруг вспыхнул всеми оттенками красного.
Мощнейший поток сбил меня с ног, словно невидимый железнодорожный состав. Я не почувствовал боли — только всепоглощающее давление, сминающее кости и плоть. И лишь следом за этой волной пришел звук — чудовищный рёв, который за один миг заполнил собой окружающую реальность. Из головы выбило все мысли, кроме желания сделать хотя бы один глоток воздуха — густая, как кисель, едкая пыль забила нос, рот, легкие.
Я очнулся через несколько секунд, лежа на полу, прижатый телом Валуева. Попытался сделать вдох, но не вышло — горло сжалось, тело сотряс судорожный кашель — всё вокруг было заполнено непроницаемой серой взвесью — «миксом» мельчайших частиц известки, штукатурки, битого кирпича. Я давился этим жутким «коктейлем», проталкивая в легкие, из глаз лились слезы.
От удушья меня спас сильнейший сквозняк — густое непроглядное облако уносило в разбитое окно над головой. Мир вокруг начал проступать через мглу, как изображение на фотобумаге в проявителе.
Тело Петра, навалившееся на меня, обмякло и стало нестерпимо тяжелым. Паника, острая и липкая, кольнула под сердце — неужели мой товарищ погиб? Я уперся руками в его плечи, пытаясь сдвинуть с себя эту гору. Но тут гора пошевелилась сама. Валуев начал медленно, с видимым усилием, подниматься. Он встал на колени, опираясь обеими руками в стену, потом поднялся на ноги, покачнулся, но выпрямился. Его шинель была покрыта толстым бело–серым слоем пыли, на спине темнели несколько рваных дыр. Петя повернул ко мне лицо — оно тоже было серым, и из носа тонкой струйкой текла кровь, оставляя на этой жуткой «маске» два ярко–алых штриха.
Валуев что–то сказал. Его губы двинулись, но я не услышал ни звука. В ушах стоял непрерывный, высокочастотный звон, словно в них вставили баззеры аварийной сигнализации. Я воспринимал окружающую реальность как немое черно–белое кино. Я видел, как Петр снова открывает рот, как напрягаются мышцы на его шее, но вновь ничего не услышал. Поняв, что я его не понимаю, Валуев раздраженно ткнул пальцем вниз, к своим ногам, и сделал неуверенный шаг в сторону.
Я перевернулся и встал на карачки, тупо глядя перед собой. И лишь спустя какое–то время понял, что до меня пытался донести старший товарищ: вооружайся! Рядом, в неестественной позе, с вывернутой под прямым углом шеей, скрючилось тело фельдфебеля, на груди которого лежал «МП–40».
Я наклонился и сдернул с трупа ремень автомата. Вес холодного металла в руках был странно успокаивающим. Пальцы сами нашли пистолетную рукоятку, привычно легли на ее шершавую поверхность. И тут же, машинально, я резким движением передернул затвор, припомнив, что немцы даже в условиях боевого охранения не держали патрон в патроннике.
Опираясь на автомат как на костыль, я с трудом поднялся. Ноги дрожали, будто после многокилометрового марш–броска. Сильно подташнивало — явный симптом контузии. Прислонившись к стене, я окинул взглядом коридор.
То, что я увидел, заставило забыть о глухоте и тошноте — середины коридора просто не существовало. Там, где минуту назад были стены и потолок, зияла пустота. Целая секция здания, шириной метров в восемь–десять, была вырвана с корнем. Края пролома представляли собой жуткую мешанину торчащих, как кости, деревянных балок, расщепленных досок, перекрученных листов кровельного железа, кусков зависшей на обрешётке штукатурки и согнутых труб отопления. Сквозь дыру в крыше было видно низкое зимнее небо. Оттуда, из этого пролома, и дул тот леденящий ветер, который унес в сторону поднятую взрывом пыль.
И тут постепенно, сквозь сплошной звон в ушах, начали пробиваться другие звуки. Сначала как далекий гул, потом отчетливее. Вопли нестерпимой боли и ужаса. Они доносились снизу, со второго этажа, из–под груды обломков.
— Еще не все сдохли, надо проконтролировать! — крикнул Валуев.
Его голос донесся до меня приглушенно, будто сквозь слой ваты, но слова я разобрал. Петр наклонился над телом охранника, вытащил из его патронташа три коробчатых магазина к «МП–40» и, не глядя, сунул их за голенища своих сапог. Затем поднял автомат убитого, передернул затвор.
Я, копируя его действия, опустошил патронташ фельдфебеля. Переглянувшись, мы с Петей медленно двинулись к краю пролома по уцелевшему участку коридора. Под ногами хрустели и скрипели осколки стекла, куски штукатурки, щепки.
Когда мы проходили мимо ответвления коридора, оттуда раздался стон — третий охранник был еще жив. Он лежал на боку, с головы до ног засыпанный толстым слоем строительного мусора, и смотрел на нас безумными, выпученными глазами.
— Мама… Мамочка… Я не чувствую тела… Помогите! — пролепетал солдат, увидев какое–то движение.
Я даже не остановился. Прямо на ходу поднес ствол «МП–40» к его голове, и нажал на спусковой крючок. Очередь из трех патронов разнесла череп в клочья. Тело дернулось и замерло. Но сделав еще пару шагов, я развернулся и наклонился над мертвецом. Нет, не для отдания ему последних почестей — отстегнул клапаны кармашков на его патронташе и вытащил из них еще три магазина. Патроны не бывают лишними!
Мы с Петей подошли к самому краю пролома и осмотрелись. Картина, открывшаяся нам, была просто апокалиптической: словно гигантский зверь откусил от здания огромный кусок. Перекрытия над «Музыкальным салоном» отсутствовали, как и часть крыши. Внешняя стена была снесена полностью. Теперь зал, в котором проходила встреча фон Бока и Гудериана, лежал перед нами как на ладони — сплошь заваленный обломками обрушившихся конструкций. Среди этого хаоса одиноко и трогательно торчал кофейный столик, который мы привезли вчера. Над всем этим, словно зловещий тотем, висел, зацепившись за конец стропила, красно–бело–черный флаг Третьего рейха. Иссеченное осколками полотнище трепетало на ветру.
А на площади, где разместился укрепленный военный лагерь с зенитками «Flak-18/36» и пулеметными гнездами, вместо образцового немецкого порядка сейчас царил настоящий хаос. Десятки солдат в панике бегали в разных направлениях. Были слышны истеричные команды, которые никто не слушал. Кто–то пытался развернуть стволы зениток в небо, вообразив, видимо, что гостиница подверглась авиаудару. Другие метались между брустверов из мешков с землей, не понимая, откуда ждать угрозы. У крыльца, возле засыпанного обломками кирпича черного «Мерседеса» фон Бока, столпились несколько офицеров — они кричали друг на друга, размахивая руками.
