Читать книгу 📗 Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Из угла, где старался быть незаметным Андрей Андреев, раздался тихий, но отчетливый голос:

— Я не понимаю одного, товарищ Сталин. Если это заговор… Если Ягода и Енукидзе хотят власти… Почему Киров? Сергей Миронович — любимец партии, это верно. Но он лишь секретарь Ленинградского обкома. Почему они бьют в него, а не в голову? Почему не в вас, Иосиф Виссарионович?

Сталин медленно повернулся к карте Советского Союза, висевшей на стене. Он молчал, давая возможность высказаться другим.

Я понял, что это мой выход.

— Разрешите, товарищ Сталин? — я сделал шаг вперед. — Я много думал об этом. Логика здесь есть. И она страшная.

Все головы повернулись ко мне.

— Сергей Миронович Киров — второй по популярности человек в партии после товарища Сталина. Это факт. И Ленинградская партийная организация — это сила. Огромная, идеологически спаянная сила.

Подойдя к столу, я положил руку на стенограмму. Говорить такие вещи в лицо Вождю было рискованно, но полуправда сейчас не спасла бы никого.

— Если переворот произойдет в Москве, если они захватят Кремль и арестуют Политбюро, кто поднимет знамя сопротивления? Кто единственный обладает авторитетом, чтобы сказать: «В Москве — изменники!» и двинуть полки на столицу? Только Киров. Только Ленинград.

В кабинете стало очень тихо.

— Убирая Кирова, они обезглавливают единственную силу, способную помешать перевороту, — закончил я. — А это значит одно: в Москве у них уже все готово. В Москве у них «все схвачено». Им не нужно убивать вас, товарищ Сталин, прямо сейчас. Им нужно сначала обеспечить тишину в тылу. А вас они устранят вторым ходом. Во время открытого выступления против Советской власти.

— Устранят… — эхом отозвался Сталин. Он машинально коснулся шеи, словно проверяя, на месте ли голова. — Значит, ты думаешь, что Кремль уже в их руках?

Тут вмешался Ян Берзин. Он снял очки, и его близорукие глаза, обычно скрытые за стеклами, теперь смотрели на Сталина с пугающей прямотой.

— Иосиф Виссарионович. Вы сими знаете, что это так. Леонид Ильич прав. Удар по Кирову — это сигнал к атаке. Но главный нож уже занесен. Прямо здесь. За вашей спиной.

— Кто? — коротко бросил Сталин.

Берзин помолчал секунду.

— Вы понимаете, о ком я, товарищ Сталин. Этот человек ближе всех. Он контролирует вашу еду. Вашу машину. Каждое утро он касается вашего горла лезвием.

Молотов вздрогнул, его пенсне звякнуло о пуговицу френча. Ворошилов побелел.

— Карл Паукер, — мрачно произнес Сталин.

Имя повисло в воздухе, как клуб ядовитого дыма. Члены Политбюро тут же загалдели, обсуждая это имя.

— Точно, он. Дружок Ягоды. Такой же гад, как и он!

— Такой же любитель выпивки и красивой жизни.

— И все под хиханьки да под хаханьки. Шута горохового из себя строит!

Пока техники отключали питание и сматывали ленту, я оказался рядом с Берзиным.

— Ян Карлович, — шепнул я, едва шевеля губами, пока остальные рассаживались. — Кто такой Паукер? Я слышал фамилию, но…

Берзин покосился на Сталина, потом так же тихо, сквозь зубы, ответил:

— Карл Паукер. Начальник оперативного отдела ГУГБ НКВД. Личная охрана всей верхушки Политбюро.

— Насколько он опасен?

— Смертельно, — Берзин поправил очки. — Это не просто охранник. Он друг Ягоды, его глаза и уши здесь, в Кремле. Весельчак, парикмахер, поставщик заграничных пластинок и вин. Между прочим, как говорят — бреет товарища Сталина по утрам. Опасной бритвой. И он же организует поставки вина и еды и в квартиру, и на дачу Иосифа Виссарионовича. Если Ягода даст приказ…

Меня пробрал озноб. Выходит, Сталин жил под прицелом каждый день. Каждое утро, подставляя шею под лезвие. Представляю, что он сейчас чувствует… и как это может отразиться на судьбах тысяч людей.

Невольно я посмотрел на него. Сталин закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он постарел лет на десять. Предательство политическое он мог понять и простить. По крайней мере, Бухарин, как и Зиновьев с Рыковым, пока еще живы. Да и Троцкий тоже. Но предательство личное, предательство человека, которому он доверял свою жизнь в самом бытовом смысле… Это был удар под дых.

Власик, стоящий у двери, сделал шаг вперед. Его лицо выражало мрачное торжество.

— Товарищ Сталин, разрешите? — его бас разорвал оцепенение. — У Паукера пересменка через час. Он будет в караульном помещении, внизу. Я могу спуститься. Тихо. Скажу, что вы вызываете его на ближнюю дачу, а там, в коридоре, мои ребята его спеленают. Никто и не пикнет.

Сталин открыл глаза. В них больше не было растерянности. Только холодная, мертвая ярость.

— Действуй, Николай. Бэри его. Живым бэри, он нам еще пригодится. Но тихо. В мешок — и в подвал. Чтобы ни одна собака не узнала, что он арэстован. Для всех он — на спецзадании.

Власик коротко кивнул и, не отдавая чести, выскользнул за дверь.

Сталин повернулся к Ворошилову.

— Теперь ты, Клим. Если Паукер — это нож, то Ягода — это рука. Нам нужно отрубить руку.

Ворошилов уже раскладывал на столе схему Москвы, набросанную карандашом на листе бумаги.

— Я поднимаю гарнизон, Коба. Под видом внезапных учений.

— Нельзя просто начать перемещения войск, — вмешался я. — Ягода не дурак. Если он увидит, что армия вышла из казарм без его ведома, он поднимет ОДОН. Дивизия Дзержинского стоит в Балашихе и Реутове. Это десять тысяч штыков, броневики, артиллерия. Если они войдут в город — будет гражданская война на улицах Москвы.

— Значит, не войдут, — отрезал Ворошилов. Он ткнул толстым пальцем в карту. — Вот здесь. Шоссе Энтузиастов. Единственный путь из Балашихи. Я брошу туда 5−1 корпус имени Калиновского. У них силы серьезные — сотни Т-26 и Т-28. Они перекроют шоссе, заблокируют мосты. Мышь не проскочит.

— А Лубянка? — спросил Молотов. — Само здание? Там внутри сотни вооруженных чекистов.

— Лубянку окружит «Пролетарка», — продолжил Ворошилов. — Силы Московской Пролетарской дивизии. У них тоже есть танки — батальон Т-26. Выйдут на площадь, наведут пушки на окна. Психологическая атака. Как только они увидят сорокапятки, желание сопротивляться пропадет. Кабинетные крысы танков побоятся.

— Есть еще одна проблема, — тихо сказал Берзин. — Кремль. Школа ВЦИК. Курсанты подчиняются Енукидзе. Они внутри стен, в Арсенале. Если Авель даст команду, мы окажемся в осаде в собственном кабинете.

— Фрунзенцы, — предложил я. — Слушатели Академии Фрунзе. Это не мальчишки, это боевые офицеры, командиры полков. Клим Ефремович, дайте команду. Пусть они займут Арсенал и заблокируют казармы курсантов. Просто запрут их там.

— Добро, — кивнул Ворошилов. — Сделаем.

План выглядел надежно. Танки снаружи, офицеры внутри, спецназ Старинова на подхвате. Но оставался главный вопрос.

— А кто арестует Ягоду? — спросил Каганович. — Армейцам он не сдастся. У него ведь еще есть серьезные силы на охране лагерей. А если он под лозунгом правого переворота вооружит спецконтингент и поведет его на Москву…. Будет очень, очень сложно остановить их!

Услышав это откровение, я мысленно невесело хмыкнул.

Определено, Ягоду надо было нейтрализовать до того, как он поднимет все силы. Сталин тяжело вздохнул.

— Эх, нет Ежова… Нэ вовремя уехал лэчиться! Николай Иванович сейчас бы пригодился. У него хватка бульдога. Он бы Генриха за глотку взял.

Я понял: это момент истины. Нельзя дать Сталину утвердиться в мысли, что Ежов — спаситель.

— Товарищ Сталин, — осторожно начал я. — Ежов в Вене. И по данным, которые поступают…

Я бросил быстрый взгляд на Берзина. Тот едва заметно кивнул, подыгрывая.

— … там он ведет себя крайне неосмотрительно, — подхватил Берзин. — Пьет. Встречается с сомнительными личностями. Есть подозрение, что его плотно «пасут» иностранные разведки. Вена — город шпионов. Не ровен час, вернется он оттуда с «крючком» в губе.

Сталин нахмурился. Тень подозрения легла на его лицо.

— Даже так? Пьет, говоришь… Болтает… Ладно. С Ежовым потом разберемся. В любом случае, он там, а не здэсь. Но кто вместо? Кто здесь? Кто может выманить Ягоду из логова, чтобы скрутить его по-тихому?