Читать книгу 📗 Беги - Гавриш Юля » Страница 24

– Я жду тебя уже сорок пять минут! Могла бы и не мыться – мне нравится, как от тебя пахнет свободой.

«Ишь ты, унюхал», – с восхищением подумала я», подошла, обняла его, прижалась губами к русой макушке и закрыла глаза. Мой теплый, светлый, золотой мальчик.

– Так пахнет не свобода, так воняют человеческий пот, грязь и помойки, – рассмеялась я.

Он отложил книгу, обнял меня, приподнимаясь, усадил вместо себя на кресло. Положил обе руки на бинт. Боль тут же, как по команде, стала уходить.

– Жжет еще?

– Нет, уже почти нет, – улыбнулась я.

– Сейчас все пройдет.

Эта способность снимать любую боль одним прикосновением была у Давида врожденной. Мы обнаружили это почти сразу после того, как Мать к нему подпустила. Он еще не говорил, только начал ходить, но, прикасаясь к нему, уже можно было молниеносно избавиться от боли после укуса. Любая боль отступала, но особенно эффективен наш малыш был от укусов. Когда он это понял, то очень деловито стал захаживать в стационар, ковылять от койки к койке и всех наглаживать. Помню, это было лето, группа наших разведчиков сильно пострадала во время налета на одну из баз вампиров, поэтому работы у малыша было достаточно. Сейчас, будучи уже юношей, он только окреп – и этот дар, как и все остальные, отличавшие самого сильного воина света от других детей, становился все ярче.

По одним ему понятным признакам Давид почувствовал, что боль отступила и уже не тревожит меня, уселся напротив, обнимая руками колени и продолжая улыбаться. Он смотрел на меня, будто читая сердце, путешествуя по моим воспоминаниям, и мне казалось, что по венам разливается солнечный свет. Если до того, как я вошла в комнату, во мне и было преступное уныние, если осадок от драки еще оставался, то одним взглядом Давид стирал из моего сознания все печали. Он сам был как солнце – и все, к чему он прикасался, становилось лучше, чище, светлее.

– Что ты читал?

– Ремарка. «Искру жизни». – Давид потянулся за книгой, закрыл ее и показал мне обложку. – Странно, вампиры строят для людей более удобные бараки, чем в свое время строили для людей люди, правда?

– Людям только казалось, что они что-то строят, Давид.

– Сона, – только он называл меня так, потому что не отпускал мое имя, не отпускал мое прошлое и был единственным из людей, кто воскрешал ту, другую, в наш мир, – как думаешь, Ремарк был пророком?

– Ну как он мог быть пророком, если эти несчастные съели ни в чем не повинную таксу? – я отшучивалась, потому что не любила отвечать на его философские вопросы. Он был мудрее меня, хотя так не считал.

– Не смейся. Я думаю, это великая книга. В ней так много о нас, о вас, о тех, у кого уже не осталось имени, прошлого, будущего, но в которых оставался Бог.

– Это правда. Но мы по-прежнему ничего не знаем о Боге, верно? А зло люди встречали и до нас, сами становились злом, побеждали его… Но все равно случилось то, что случилось.

Давид ничего не ответил. Скользнул задумчивым взглядом по стене над моей головой, по обложке книги, задержал взгляд на бархатных серых ушах Чукочи и уставился в окно.

«Как он похож на Соню, – в миллион сто первый раз подумала я, – и совсем не похож одновременно. Ни на кого не похож». Я ждала вопроса, который он должен был задать и на который мне было нечего пока ответить, но Давид молчал. В этом был весь он – ничем никого не смущать. Если есть возможность. Но еще он был упрям. Я знала, что он все равно выведет меня к очередному обещанию. Он знал обо мне больше, чем я. Не могу точно сказать, насколько шагов вперед он видел будущее, но точно видел.

– Может быть, пришло время вытащить из нас это зло наконец? – внезапно посмотрел он мне в глаза. – Может быть, Бог устал смотреть, как мы тщетно боремся с ним внутри себя, и вытащил нам его прямо под нос?

– Может, и так. Хотя, знаешь, я по-прежнему несу свое зло в себе, сражаюсь с ним, не позволяю победить свет в себе…

– Разве ты не избавилась от страха? Разве страх не был первородным грехом, который человечество путало со стыдом? Разве страх – это не стыд перед самим собой за собственную природу? Не предательство в себе человека?

– Страх не единственный грех, Давид, а порок – это не что-то сущее в едином воплощении, порок, как растение, он эволюционирует вместе с нами, растет, меняет форму, он лукав и вечно скрывается под благодетельными масками. Не бойся вампиров, не бойся темноты, не бойся времени и смерти – но помни о том, что человек вечно предает себя тому, от чего сейчас осталось только слово «порок». Мы порочны не потому, что трусливы. Но чем больше души сжирают наши духовные слабости, тем больше мы подвержены страху – он скорее симптом, а не причина. И раз уж тебе повезло родиться после очищения, которое пусть и выглядит так отвратительно, береги себя.

– От чего, Сона?

– От себя. Зло, которое сейчас ты видишь и представляешь только снаружи, на самом деле рождается внутри нас.

– А как я узнаю, что зло – это зло, если оно будет внутри меня?

– Ты почувствуешь страх.

– Страх… – задумчиво повторил Давид. – Я должен увидеть невольных, Сона. Я должен увидеть страх.

– Я обещаю, скоро.

Может показаться, что мы излишне боялись встречи Давида с внешним миром и вампирами, но у нас были основания. Сейчас, когда время для людей сместилось, наш мальчик переживал, по сути, подростковый период, в психологическом смысле. И этот период взросления еще психолог Эрик Эриксон не напрасно называл «прыжком через пропасть». Это возраст риска, который испокон веков приносил человечеству потери популяции. Потребность встретиться со смертью лицом к лицу и испытать себя для подростка всегда было естественной инициацией, в архаичные времена, в племенах существовали целые ритуалы, которые проходили живыми не все дети. Но те, что преодолевали, становились взрослыми. Эта потребность обнаружить собственные границы необходима, чтобы продолжать жить и развиваться, но в каком-то смысле детям последней цивилизации перекрыли кислород. С одной стороны, им максимально обезопасили пространство, с другой – допустили внутреннюю вседозволенность, откуда и произошел внутренний конфликт, повлекший суициды.

Сегодня мы имели дело с еще большей проблемой. Давид был от рождения лишен страха как будущий воин – но ведь именно страх формирует на ранних этапах чувство самосохранения. И мы пытались сформировать это чувство, исходя из данности – новых эволюционных условий. В цивилизованном мире Давид, наверное, и правда без труда стал бы царем, но вот столкнувшись с вампирами, он подвергнется особенно изощренному испытанию… Как убедить его избегать до поры до времени встреч, к которым он будет стремиться всем своим существом?! Единственный выход, который я видела, – найти сыворотку, которая сделала бы его неуязвимым перед их укусами. И тогда можно вполне допустить самые ожесточенные драки, не буквально, я скорее имею в виду психологические схватки, но они были бы на грани смерти… Получив преимущество в виде вакцины, Давид многому научится, многое осознает, ко многому привыкнет, умеренно рискуя, сражаясь на равных. А пока ему оставалось тренироваться лишь «понарошку», осваивая искусство боя с помощью наших отцов, и изучая сущность вампиров с наших слов.

Я смотрела на Давида и вспоминала Вальку. Пару раз я видела Валькиных детей. С каждым поколением Давид и его дети будут все дальше отрываться от рода Вальки. Все шире будет разливаться водораздел жизни и существования между людьми и «людьми». Кто наследует землю? Паразиты и их послушный носитель или наши, вынашиваемые из последних сил божьи дети?

– Сона, расскажи мне о Соне. Когда ты осталась без дома, как это произошло?

Я улыбнулась его вопросу. В отличие от меня у Давида был дом, и, как бы он не стремился вырваться на свободу, его дом был ему дорог, и он, в тысячный раз совершая мысленный побег, понимал, что его привязанность к «родному гнезду» будет ему мешать. Уже мешает.

– Когда-то каждый из нас даже помыслить не мог о том, что у него не будет дома. Мы были всей душой привязаны каждый к своей коробке. Обычные люди не понимали бродяг, бездомных, их выбор казался нам слабостью, а ведь эти «несчастные» куда в большей степени напоминали птиц небесных. Мы так обросли материей, так прикипели к своей скорлупе, что забыли, как вылупляться на свет божий. Мы стали так зависимы от мира вещей и беспомощны, что сейчас это уже кажется странным. Помнишь, я рассказывала тебе, что жила в Доме писателей. Во время Страшных дней там уже жили не писатели даже, а их потомки, те, кто писал с трудом и полную ерунду. Тем не менее эти люди одними из первых поняли, что происходит с этим миром. Мы тогда общались в интернете, в мессенджерах – соседи всех домов в городе собирались в группы и обсуждали бытовые проблемы, ну, например, куда написать, чтобы дали горячую воду, делать ли капитальный ремонт труб, понимаешь?