Читать книгу 📗 "Чары Амбремера (ЛП) - Певель Пьер"

— Поужинать? Где же?

— Конечно же, здесь!

Бывший дипломат встал, чтобы пожать руку другу, выразив искреннюю радость:

— Я рад снова вас видеть, Луи. Искренне рад.

Он объяснил, что, будучи обеспокоен странным исчезновением Гриффона, в поисках новостей отправился днем в «Аквамарин-Премьер». Там ему сообщили о возвращении пропавшего, и он немедленно приехал сюда в момент, когда баронесса обустраивалась.

— Разумеется, я пригласила Эдмона на ужин, — кивнула Изабель.

— Разумеется… — подтвердил маг.

Он опустился в кресло и принял стакан портвейна, любезно поданного ему Фалисьером.

— Я снова заняла свою комнату, — сказала баронесса. — Заметила, что вы ничего там не меняли. Так деликатно с вашей стороны…

— У меня не было скорее времени, чем желания.

— За восемь лет?

Гриффон пожал плечами и сменил тему:

— Не сердитесь на меня, Эдмон, но я измотан и мечтаю только о ванне. Вы сможете подождать с ужином?

— Ну конечно. Прошу вас, это совершенно естественно.

— Благодарю.

— Зато ужин наверняка не сможет подождать, — подчеркнула баронесса.

— Уверен, что сможет.

Гриффон встал и крикнул:

— Этьен!

Слуга прибыл без промедления.

— Месье?

— Приготовьте мне ванну, пожалуйста?

— Хорошо, Месье. А ужин?

— Позже, Этьен… Позже… — устало сказал Гриффон, прежде чем уйти.

Прошло несколько секунд, затем Изабель де Сен-Жиль повернулась к Фалисьеру и заметила:

— Этому дому не хватает жизнерадостности, вы не находите?

— Это очевидно, — ответил Азенкур, проникая из сада через полуоткрытое окно. — Но не переживайте, вот и я… Я очень рад снова вас видеть, мадам.

По просьбе баронессы ужин был подан в малой гостиной. Гриффон сидел во главе стола, с Изабелью по правую руку от него, и с Фалисьером — по левую; Азенкур сидел напротив на высоком табурете. Вино помогло наладиться и жизнерадостности, и чувству близости. Как это часто бывает при дружеских встречах после долгих разлук, началось с припоминания веселых случаев — знакомым всем наизусть, но с удовольствием переслушиваемых вновь. Память — крепкий цемент. Настолько крепкий и долговечный, что ностальгия порой надолго переживает дружбу. Она даже может подменить ее и обмануть нас. Сколько раз мы слишком поздно понимали, что нас больше ничего не связывает с тем или иным человеком, кроме памяти об ушедших временах? Когда эта мучительная мысль приходит в голову, время словно совершает скачок вперед, и мы внезапно оказываемся лицом к лицу с незнакомцем, которого уже не маскируют лохмотья угасших чувств. Это сильнее прошедших лет заставляет нас стареть. Возраст — это каталог наших личных разочарований.

Ничего, однако, подобного не случилось между Фалисьером, Гриффоном и Изабелью. Несмотря на годы, они остались искренними друзьями. Дипломат познакомился с ними лет двадцать назад, когда по долгу службы он путешествовал по всей Европе и довольно часто бывал в Амбремере. Баронесса и Гриффон жили тогда страстью, которая поглощала их столь же сильно, сколь и возбуждала. В то время они много путешествовали и считались одной из самых прекрасных пар в высшем обществе: одной из самых романтичных — и истерзанных в равной степени. Всякий двор, всякий салон гудел, смакуя их похождения, споры, обиды, примирения и капризы. Светская хроника была в восторге; слухи множились; им даже был посвящен роман с ключом. Безумно влюбленные, но неспособные прислушаться друг к другу, они не напоминали воду с огнем: они были маслом и огнем, и пламя, пожирая их, разгоралось все ярче.

Давно ли они так любили друг друга? Фалисьер точно не знал. Во всяком случае, достаточно, чтобы известие об их расставании его опечалило. После стольких бурь и возрождающихся идиллий было сомнительно, чтобы разрыв стал окончательным. Но дипломат уже хорошо их знал. Он понимал, что феникс не всегда возрождается из пепла, как бы горяч тот ни был. Из осторожности он не пытался узнавать все до последних мелочей. Он не вынуждал к откровениям на эту тему — и не получал их. Ему было позволено лишь догадываться, что Гриффон и Изабель страдают. Они бежали ласки огня, с которым жили слишком долго. Перед ними открылась ночь и они, оставшись в одиночестве, дрожали, не сводя печальных глаз с далеких отсветов.

Тем вечером у Гриффонов Фалисьер впервые почти за десять лет снова увидел Изабель де Сен-Жиль. Она не изменилась, и старик почувствовал давнюю боль в сердце. Они рассказали ему о своих недавних приключениях — поскольку от него им с Гриффоном скрывать было нечего. Они говорили в один голос, один подхватывал предложение там, где его не закончил другой, дополнял то, что тот забыл, они пикировались, охотно отвечали, часто смеялись, держали полные двусмысленностей паузы, и тем самым показывали, насколько они близки.

Завороженный и восхищенный Фальссьер главным образом слушал. Он осмелился вмешаться, рискуя разрушить чары, только когда они упомянули слова Дансени о Тарквинии, Ансельме Мудром и смерти Матери Единорогов.

— Я не решаюсь противоречить такому ученому историку Чудесного, как лорд Дансени. Тем не менее…

— Да? — молвил Гриффон.

— Однако ничего определенного не известно, — Фасьер все еще колебался. — И обратите внимание, что большинство источников противоречат друг другу…

— Давайте, Эдмон! — мягко сказала ему баронесса. — Говорите же!

— История свидетельствует, что Ансельм и его конвент вступили в схватку с Тарквинием, чтобы отомстить за Мать Единорогов, не так ли?

Все, включая Азенкура, кивнули.

— Что ж, в некоторых текстах, с которыми мне удалось ознакомиться, утверждается, что Ансельм основал то, что должно было стать первым Кругом магов, только после битвы с Тарквинием… Их сплотило именно это испытание.

— Ну и что? — бросила Изабель.

— Это доказывает, что Ансельм выжил в бою, — отметил Гриффон.

— Но прежде всего, — уточнил бывший дипломат, — возникает вопрос… Если Ансельм и его маги еще не образовали конвента, что они делали вместе, в одно и то же время, на том месте, где Мать Единорогов противостояла Тарквинию?

— Как это верно! — сказала баронесса, к великому удовольствию Фалисьера. — Есть идеи, Луи?

Наступило время десерта, и она, не задумываясь, принялась ковырять миндальные хлопья, которые Гриффон оставил нетронутыми на краю своей тарелки. Тот не возражал.

И даже вполне естественным жестом подвинул свою тарелку к ней.

Маг покачал головой, неопределенно надув губы:

— Никаких.

— И это еще не все! — добавил Фалисьер, окрыляясь. — Упоминается также о женщине.

— Женщине? — удивился Гриффон.

— Всегда есть какая-то женщина, — заметила баронесса. — И, как назло, ей всегда достается незавидная роль…

— На самом деле о ней ничего не известно. Кажется вполне разумным, что некая женщина могла стать свидетелем или участником этой драмы. Но с чьей стороны? Мы не знаем. Возможно, она поддерживала Ансельма. Возможно, она входила в конвент…

— Сомневаюсь, — сказал Гриффон. — Не будем забывать, что речь о XIII-м веке. В ту эпоху не упоминается о волшебницах. Только о ведьмах…

— Что я говорила? — негромко сыронизировала Изабель.

— …и я бы удивился, узнав, что Ансельм общался с одной из них. При всей его мудрости.

— Есть у нее имя, у этой женщины? — спросила баронесса.

Фалисьер, поднеся кулак ко рту, прочистил горло.

— Насколько мне известно, нет, — признался он. — Однако малоизвестный текст XVI-го века, ссылающийся на ныне утерянную рукопись XIV-го века, утверждает, что она была не кем иным, как Темной Королевой.

Потихоньку засыпавший Азенкур встрепенулся и чуть не упал со стула.

— Конечно, как всегда, в этом нисколько не может быть уверенности, — смягчил сказанное Фалисьер, поглаживая свои большие белые бакенбарды.

Небольшой эффект, произведенный старым дипломатом, его не разочаровал.

Все перешли в большую гостиную — пить кофе. Баронесса наливать себе не стала, зато решительно окунула кусочек сахара в чашку Гриффона. Она покусывала лакомство, держа его двумя прелестными пальчиками, и слушала рассказ Гриффона о проведенном им унылом дне на набережной Орфевр.