Читать книгу 📗 Провалы (СИ) - Птицева Ольга

Спина Ольги окаменела, но она тряхнула головой и продолжила старательно расчесывать пряди.

— Он обязательно придет. Увидит, какая я теперь красивая, и останется со мной. Посмотри, Сонь, я никогда себя такой не видела…

— Это зеркало врет. — Соня наклонилась к Ольге, взяла ее ледяное лицо в ладони, развернула к себе. — Ты всегда была самая красивая, в любом зеркале. Но сейчас нам надо отсюда уходить. Не нужно ждать Сергея, он не придет. Ты просто запуталась, а я пришла тебя спасти. Пойдем со мной.

Ольга вырвалась, засмеялась коротко и громко, как от боли, зашипела на Соню:

— Ты никогда не хотела меня спасти и сейчас не хочешь. Не надо было приходить, Соня. Это ты врешь, а не зеркало.

Времени спорить с ней не было, Соня присела рядом с Ольгой на корточки и потянулась к нитям, оплетавшим ее выше колен. Паутина была холодной и неожиданно плотной — не паутиной даже, а чем-то средним между леской и сухожилием, живым и упругим. Соня дернула первую нить, та натянулась, впилась в подушечку пальца тонким острым жгутом. Не лопнула.

— Не трогай, — сказала Ольга, голос ее стал низким и чужим. — Убери руки.

— Я не собираюсь с тобой спорить.

Соня потянула сильнее. Ольга резко вскрикнула и вцепилась в Сонины запястья обеими руками. Пальцы у нее были слишком сильными для такого иссохшего тела, они сжались, и у Сони захрустело в костях.

Что-то хлынуло через эти пальцы в Соню, горячее и горькое, как кипяток с полынью, и вмиг заполнило ее. От ощущения чужой жизни еще можно было удержаться за стеклянной стеной, но все, что было Ольгой, оставалось родным, как запах их общей комнаты, вкус их общего детства, прикосновения их общей матери. Соня так долго бежала от любого подтверждения их с Ольгой родства, что прибежала к самому его истоку.

Кухня. Соне лет семь, она сидит за столом и рисует. Мама приходит с работы, еще в пальто, наклоняется к Соне, целует в макушку — вот моя красавица, как красиво у тебя получается, иди ко мне. Берет Соню на руки, хотя та уже слишком большая для этого. Ольга стоит в дверях кухни и внимательно наблюдает. Ее давно уже не берут на руки. Мама смотрит на Ольгу через Сонино плечо — иди уроки делай, Оля, что стоишь как вкопанная. Ольга молча разворачивается и уходит, с хлопком закрывает за собой дверь. И только сейчас Соня замечает, как мамино лицо на долю секунды искажается остро и некрасиво — и тут же прячется за сладкую улыбку, когда мама целует мягкую Сонину щеку.

Соня подцепила ногтями паутинную нить и просунула пальцы между ней и ледяным коленом Ольги. Та трепыхалась, пробуя встать, но паутина крепко держала ее, не вырваться.

Когда папа умирает, Ольга оформляет документы, звонит в морг и похоронное бюро, сообщает всем дальним родственникам, с которыми не виделись лет десять, составляет список приглашенных на поминки. Все это время мама лежит лицом к стене, а Соня переползает между спальней и ванной, где умывается ледяной водой, чтобы перестали болеть глаза. На третий день мама поднимается, оглядывает Ольгу — мрачную, но спокойную — и говорит: он любил тебя как родную, а ты по нему ни слезинки не пролила. Ольга домывает тарелку, ставит на сушилку, вытирает руки полотенцем, отвечает, иронично заламывая бровь: мне было некогда, мам, без меня вы бы его из морга еще неделю не забрали. Соня видит, как Ольга выходит на балкон и закрывает за собой дверь, как стоит там одна с идеально ровной спиной, нужно было выскочить к ней и обнять, но Соня остается на месте.

Нить под пальцами натянулась и впилась глубже. Кровь потекла вниз по запястью.

Ольга переезжает каждые полгода — из одной квартиры в другую, квартиры все хуже и хуже. Соня знает это в общих чертах: про тараканов и плесень на стенах, про соседей-алкашей — одного вчера вывернуло прямо у двери. Ольга занимает у подруг, у знакомых подруг, у совсем незнакомых знакомых подруг, отдает, и снова не хватает, и снова занимает. Когда она звонит, Соня слышит только очередную просьбу и раздражается, и отвечает коротко, и сбрасывает иногда, потому что занята, потому что устала, потому что Ольга и ее проблемы бесконечные и необъятные, как дыра, в которую сколько ни кидай — все мало. Соня не слышит, как Ольга стесняется. Не знает, что та каждый раз стоит с телефоном в руке, уговаривает себя: ну давай, ну она же сестра, ну не съест же. Набирает и выдыхает в трубку что-то быстрое и виноватое, потому что просить — хуже всего на свете, хуже тараканов, и плесени, и блюющих соседей. А потом мама собирается переезжать из старой квартиры к новому мужчине, звонит Соне посоветоваться: может, предложить Ольге пожить дома? Соня говорит: ну конечно, предложи. И чувствует не радость, а глухое раздражение: опять проблемы Ольги решаются чужими руками, но хоть деньги просить перестанет, и то хлеб.

Скользкие нити паутины резали пальцы, выскальзывали из рук и все сильнее опутывали Ольгу. Соня хватала их, тянула все сильнее, рвала, но упускала снова и снова.

— Пусти, — прохрипела Ольга. — Пусти меня. Ты только хуже делаешь.

Ольга приходит в приют каждую субботу. Там моет вольеры, выгуливает собак, сидит на полу с теми, кого никак не заберут в семью, — с некрасивыми, старыми, покусанными. Соня не знает этого, потому что ни разу не спросила. Не знает и про собаку — про смешные уши, которые никак не могут решить, стоять им или висеть, про холодный нос, который Ольга каждое утро чувствует у себя на щеке. Первый раз в жизни кто-то любит Ольгу просто так, ни за что, верно и без условий — просто потому, что она есть, просто потому, что семья. Но она отвлекается всего на секунду, одну секунду, и доверчивая ее собака успевает подхватить с земли лакомство с крысиным ядом. Они ушли в сторону от дорожек парка, откуда здесь отрава, как такое могло произойти? Связи нет, никто не поможет, некуда бежать. Пена из пасти течет сначала белая, потом окрашивается кровью, судороги ломают еще живое, еще теплое тело, Ольга прижимает его к себе и говорит — ну не надо, ну я тебя прошу, ну пожалуйста, — но понимает, что собака уже не дышит. Глупая. Тупая. Идиотка чертова, лучше бы это тебя отравили. Ольга звонит Соне, Соня не берет трубку. Соня не узнает про долгую дорогу по ночному парку, про холмик, на котором Ольга лежит до рассвета, про то, какая земля под ней холодная и твердая, а небо — огромное и совершенно безразличное. Потом Ольга долго кашляет. Соня ругает ее: это все твое курево, Оль, сколько можно.

— Перестань, — прошептала Ольга.

Она положила голову на столик, свесила руки до пола, окончательно сломалась и теперь была похожа на куклу, которую забыли на балконе однажды и навсегда. Соня почувствовала, как растревоженная ее руками паутина высасывает из Ольги последние силы, но не могла отпустить, не могла отступить: они теперь связаны, все втроем — сестры и паутина, паутина и сестры, никогда еще Соня не была так близка ни к кому, как к этой поломанной иссохшей женщине и хищным нитям, что впились в ее тело. Соня знала, что будет в последней дозе непрожитого яда, которую Провал вкачает в Ольгу перед тем, как захлопнуться со всеми, кто застрял в нем.

Квартиры, которые Сергей продает достаточно неспешно, чтобы потрахаться в каждой минимум три раза. Кухни, где они пьют кофе из чашек, купленных специально для встреч с возможными жильцами. Диваны, пахнущие химчисткой, от них потом чешется кожа на спине и бедрах. Ольга уговаривает себя, что это не стыдно, что это не то, чем кажется, что он просто еще не готов, что обязательно уйдет от жены, вот только — немного еще, немного. Она верит. Она очень хочет верить. Она ждет, что кто-нибудь — хоть кто-нибудь — выберет ее. Выберет — и останется. Сергей не остается. И его слова, последние его слова: я устал, ты меня измучила, я хочу домой. Ольга толкает его, просто толкает, она хочет только, чтобы он замолчал и никогда больше не трогал ее на чужом диване, она никогда бы не… Но ковер, но угол журнального столика, но кровь из уха тонкой темной струйкой.

И ужас.