Читать книгу 📗 Хозяйка своей судьбы (СИ) - Богачева Виктория

— Ступай отсюда, дитя! — выкрикнула мать-настоятельница.

Надо же. Какая любезность при чужом.

Но спорить с ней было себе дороже, поэтому я развернулась, явив их взору затылок и шею с острыми выступившими позвонками, и медленно побрела прочь.

В мыслях зародились первые ростки плана.

Глава 19

То, что войско герцога физически не могло захватить обитель, представлялось довольно любопытным средневековым устоем. Ведь, например, осаждать монастырь им ничего не запрещало — так я поняла со слов переговорщика. А ведь длительная осада могла привести к последствиям, куда более ужасным, чем если бы вооруженные мужчины вломились в обитель — едва ли послушницы и сестры стали бы оказывать сопротивление.

Но, очевидно, нормы морали, к которым привыкла я, этому обществу были чужды. А попытки глубокой рефлексии — не просто чужды, а бесполезны и губительны.

Поэтому я решила принять за данность два заурядных факта: войско захватить обитель не может, а вот заморить всех голодом, устроив осаду, — может. А еще войско обязательно должны были пустить внутрь, открыть проход, и тогда они будут иметь право беспрепятственно вторгнуться в монастырские стены.

Роль такого предателя я отвела себе.

По тихим разговорам, что велись во время трапез, я поняла, что ни сестер, ни послушниц не посмеют тронуть и пальцем, боясь божьего гнева. И хотя я не испытывала никаких теплых чувств ни к кому, кроме, пожалуй, Беатрис, все же не хотела становиться причиной страданий других. Ненависть тлела во мне лишь к матери-настоятельнице, даже сестры Агата и Эдмунда воспринимались скорее как инструменты, а не как самостоятельные личности, намеренно причинившие мне зло.

Я боялась, что после невольного столкновения с посланником герцога и слетевшей с головы накидки мне поручат другую работу, ведь мать-настоятельница разозлилась, ее слащавая улыбка и ласковый голос меня не обманули. Но этого не случилось. Наверное, просто не нашлось занятия хуже и тяжелее, чем ловля проклятой рыбы. Или же не было времени, чтобы придумать для меня что-то иное, ведь войско герцога под стенами обители все же являлось весьма существенной угрозой.

Они, к слову, перехватывали гонцов с письмами и тщательно обыскивали повозки, которые доставляли в обитель продукты. Я слышала, что застрелили нескольких птиц, которые вылетели с посланиями. Во внешнем мире о том, что происходило в монастыре, узнают нескоро.

Рискованный план, который у меня созрел, не мог гарантировать, что все получится и пройдет, как я задумала, но ничего другого не оставалось. Лучше попытаться один раз, чем жалеть всю оставшуюся жизнь, а я подозревала, что будет она недолгой, уж мать-настоятельница, сестра леди Маргарет, об этом позаботится.

Посланник от герцога сказал, что будет являться для переговоров семь дней. Ровно столько у меня оставалось, чтобы воплотить в жизнь безумный план.

Но все пошло наперекосяк уже в первое утро. Со мной на ловлю рыбы отправили сестру Агату. Никак, никак я не могла этого ожидать. Наше случайное столкновение с посланником герцога породило серьезные последствия. Он не должен был видеть меня, да еще и в таком обличье. А я не должна была встречаться с ним, и, кажется, мать-настоятельница решила проследить, чтобы подобное не повторилось.

Сестра Агата с по-рыбьи пустыми глазами не выпускала меня из поля зрения. Я не знала, что именно ей поручили — охранять, присматривать или, может, подловить на чем-то — но слишком уж внимательно она наблюдала за каждым моим движением. Мне оставалось только опустить голову и работать молча, словно была занята исключительно ловлей трески.

Так прошло пять, а может, и все шесть дней. Каждый раз, когда я собиралась хоть немного отклониться от привычной тропы, хоть на шаг приблизиться к задуманному — сестра Агата возникала рядом, как тень, и от ее тяжелого взгляда кожа начинала зудеть между лопатками. В тех местах, на которые пришлись удары.

Меня сковал страх. Он буквально парализовал. Он рос, как сорняк, и пустил корни глубоко внутрь. Страх последствий, которые я уже ощутила. Буквально ощутила, на собственной шкуре. Именно страх не позволял мне отклоняться от привычной тропы, он же заставлял втягивать голову в плечи, когда сестра Агата бросала на меня косые взгляды.

Я боялась, что план провалится, и все, чего я добьюсь, — получу новое наказание, которое будет куда жестче предыдущего. Порой казалось, что достаточно одного неверного движения — и меня снова привяжут к позорному столбу, а мать-настоятельница будет стоять позади с тем же торжественным, довольным выражением.

Но еще сильнее я боялась остаться в этой обители навсегда...

А времени оставалось ничтожно мало. Посланник должен был прийти завтра — в последний раз.

Они появились, как и в прошлые разы, после полудня. Звонкий звук рога достиг наших ушей даже на берегу, прорезался сквозь шум, с которым волны бились о камни. У меня дернулся живот, словно кто-то сжал его изнутри ледяной рукой. Сердце застучало так громко, что я почти не слышала ничего вокруг.

Я чувствовала, как напряглась сестра Агата. Она встала, выпрямилась, огляделась. Я же по-прежнему сидела над корзиной, держа в руках скользкую рыбу, и делала вид, что занята.

А потом рванула.

Будь что будет.

Это было внезапно даже для меня. Я вскочила, выронив рыбу, которая с хлюпом ударилась о гальку. Повернулась и побежала вверх по тропе, подхватив юбку. Камешки посыпались из-под ног, зацепились за подол. Я взлетела на каменную лестницу, обогнув отвесный угол скалы.

— Стой! — услышала я за спиной.

Но я бежала, не оглядываясь, словно за мной гнался сам дьявол. Может, так и было.

Ноги скользили по влажным камням, спина обливала потом, и следы от порки нещадно щипало. В горле горело от нехватки воздуха, но я мчалась вверх.

Я влетела во двор на глазах у всех, как и неделю назад, и застала почти такую же картину: посланники от герцога, мать-настоятельница, сестра Эдмунда... Они смотрели на меня дикими взглядами.

— Генрих?! — выкрикнула я имя мертвого мужа Элеонор. — Генрих… ты… ты вернулся ко мне?!

И один из них — тот, что возвышался над остальными, как скала — повернул голову.

— Генрих! — повторила я.

Он не успел ничего сказать — только шагнул вперед, когда я повисла на его груди, схватившись руками за плащ.

— Ты жив… ты жив, милый… я знала… знала, что ты вернёшься…

Мужчина поймал меня — не мог не поймать, — а вокруг уже слышались крики, шаги, возня, потрясенные и гневные возгласы. Кто-то из сестер бросился вперед, мать-настоятельница резким голосом что-то приказывала...

Но я смотрела только на него. Только на посланника. Уткнулась лбом в его грудь и прошептала так, чтобы никто не услышал.

— Ночью... я открою внутреннюю дверь... приходите с моря... сюда, во двор...

А затем чужие руки отцепили меня от мужчины, а я, набрав в грудь побольше воздуха, продолжила голосить.

— Я знала, милый, я знала, что ты не мог меня бросить... не мог покинуть свою бедную Элеонор... ты же маркиз, сам Король благословил тебя... разве ты мог умереть на войне, мой милый Генрих?!.

Четыре сестры понадобилось, чтобы утащить меня со двора. На прощание мне удалось перехватить взгляд посланника. Он смотрел на меня с чуть нахмуренным лбом, словно размышлял о чем-то.

Глава 20

Пока меня тащили, я вырывалась и извивалась. Задравшаяся рубашка неприятно царапала спину, по коже словно прошлась наждачная бумага, но приходилось терпеть. Если не обману мать-настоятельницу, что у меня действительно помутился рассудок, эта боль покажется мне каплей в море. Поэтому я дергалась в руках сестер, как змея, не забывая подвывать и голосить.

— Пустите, отпустите же меня, мой супруг вернулся! Я должна быть с ним! Генрих, Генрих!..

Я сучила ногами сперва по земле, затем по каменным плитам, пока меня волокли. Вопреки ожиданиям, дошли мы не до кельи, а до общего зала, где проводились трапезы и молитвы. Довольно грубо меня посадили на скамью, с двух сторон придерживая за плечи, чтобы я не дергалась. Я перестала визжать и тихонько скулила, раскачиваясь и повторяя имя мужа.